Философия как высшее удовольствие - Платон

Прот. Насилу понял, хоть и многократно сказано было.

Сокр. Может быть, скоро, – по мере того, как будет развиваться наша речь, – поймем мы и более, дитя мое.

Прот. Почему не так.

Сокр. Возьмем же другие два предмета.

Прот. Какие?

Сокр. Одно единое – бытность всего, другое единое – сущность.

Прот. Принимаю от тебя эти два – сущность и бытность.

Сокр. Весьма правильно. Так которое из них бывает для которого: бытность ли, скажем, для сущности, или сущность для бытности?

Прот. Ты спрашиваешь теперь: называемое сущностью для бытного ли есть то, что́ есть?

Сокр. Видимо.

Прот. Но, ради богов, ужели же меня опять спрашивать об этом?

Сокр. Да ведь я, любезный Протарх, говорю нечто такое^[140]: верфь ли, скажешь, скорее бывает для кораблей, или корабли для верфи? И все, что́ таково; это самое говорю я, Протарх.

Прот. Так почему не отвечаешь ты, Сократ, сам себе?

Сокр. Нет причины не отвечать; однако ж в моем слове принимай участие и ты.

Прот. Уж конечно.

Сокр. Я полагаю, что и лекарства, и всякие средства, и всякое вещество приноровляются ко всем для бытного, а каждое бытное, как иное, бывает для каждой, как иной, сущности; вся же бытность, взятая вместе, является для другого взятого вместе сущего^[141].

Прот. Совершенно ясно.

Сокр. Поэтому удовольствие-то, если оно есть бытное, необходимо должно быть для какой-нибудь сущности.

Прот. Как же.

Сокр. Но то́-то ведь, ради чего всегда должно быть бывающее для чего-нибудь, принадлежит к области добра; а то, что́ бывает для чего-нибудь, надобно отнести, почтеннейший, к иной области.

Прот. Весьма необходимо.

Сокр. Стало быть удовольствие-то, если оно есть бытное, поставляя в иную область, чем в какой находится доброе, – мы поставим его правильно?

Прот. Даже весьма правильно.

Сокр. Посему, как я говорил в начале этого рассуждения, объявившему касательно удовольствия, что оно есть бытное, а сущности не заключает в себе нисколько, надобно быть благодарным: ибо явно, что он смеется над теми, которые удовольствие называют добром.

Прот. И очень.

Сокр. Да ведь тот же самый будет всякий раз смеяться и над теми, которые ограничиваются бытностями.

Прот. Как же и о ком говоришь ты?

Сокр. О тех, которые, утолив или голод, или жажду, или что-нибудь подобное этому, совершаемое в бытном, рады бывают бытному, так как в нем заключается удовольствие, и говорят, что не захотели бы и жить, если бы не алкали, не жаждали и не испытывали других каких бы то ни было следующих за этими ощущений.

Прот. Да, они таковы.

Сокр. Но противным тому-то, что́ бывает, все мы могли бы назвать разрушающееся.

Прот. Необходимо.

Сокр. Так принимающий это должен принять также разрушение и рождение, – но не ту третью жизнь, в которой нет ни радости, ни скорби, а есть разумность, сколько возможно чистейшая.

Прот. Большой, как видно, Сократ, пришлось бы проявиться нелепости в мышлении, если бы кто удовольствие представлял нам в виде добра.

Сокр. Большой, особенно когда мы скажем еще, и почему.

Прот. А почему?

Сокр. Как не нелепо думать, будто нет ничего доброго и прекрасного ни в теле, ни во многом другом, кроме как в душе, и будто доброе и прекрасное здесь – только удовольствие, а мужество, или рассудительность, или ум, или что иное из благ, доставшихся на долю души, отнюдь не таково? Да и сверх того, не радующийся, а скорбящий принужден был бы тогда согласиться, что в минуты скорби он зол, – хотя бы был лучше всех; радующийся же опять, чем более радуется, – когда радуется, – тем больше отличается добродетелью.

Прот. Все это, Сократ, в высшей степени нелепо.

Сокр. Так чтобы не показалось, будто мы взялись всячески сделать исследование удовольствия, а ума и знания как бы сильно бережемся. – Обстучим же все это мужественнее, не дребезжит ли тут что-нибудь^[142], пока не достучимся до чистейшего по природе, и, смотря на это, произнесем суждение, как общее об удовольствиях, так и отдельное – об истиннейших частях удовольствия.

Прот. Правильно.

Сокр. Не справедливо ли я думаю, что у нас одна сторона знания наук есть художническая, а другая – образовательная и питательная?^[143] Или как?

Прот. Так.

Сокр. Размыслим же прежде о ремеслах, – больше ли знания в одних между ними, а в других меньше, и должно ли одни из них понимать как чистейшие, а другие как менее чистые.

Прот. Поэтому надобно.

Сокр. Но господствующие следует взять особо от каждого из них.

Прот. Которые и как?

Сокр. Например, если бы кто от всех искусств отделил искусство считать, измерять и взвешивать, то остальное, можно сказать, было бы не важно.

Прот. Конечно не важно.

Сокр. После этого, то есть, оставалось бы водиться правдоподобием, доставить опытность и некоторый навык чувствам и развить в них способность угадывать, – что́ многие называют искусством, получающим силу чрез упражнение и труд^[144].

Прот. Ты говоришь то, что совершенно необходимо.

Сокр. И этим, может быть, прежде всего полна музыка, устрояющая гармонию не мерою, а чуткостию, приобретаемою упражнением; – этим полна и духовая и вся струнная ее часть^[145], выдерживающая меру всякой звучащей струны догадкой, так что к музыке примешивается много неясного, а твердого в ней мало.

Прот. Весьма справедливо.

Сокр. Такими же найдем мы искусства: и врачебное, и земледельческое, и кораблеводительное, и военноначальническое.

Прот. Уж конечно.

Сокр. Домостроительное же, пользуясь многочисленными мерами и орудиями, которые дают ему возможность соблюдать в своем деле особенную точность, имеет, думаю, художественности больше, чем многие знания.

Прот. В чем?

Сокр. В построении кораблей, домов и во многих других деревянных постройках. Ведь оно употребляет, думаю, и правило, и циркуль, и ватерпас, и отвес, и какую-то хитро сделанную линейку.

Прот. Конечно так, Сократ; ты правильно говоришь.

Сокр. Положим же два рода сказанных искусств: одни – относящиеся к роду музыки и соблюдающие в своих произведениях меньше точности, а другие – подходящие к искусству домостроительному и более точные.

Прот. Пусть будут положены.

Сокр. Точнейшими же из них будут те, которые недавно назвали мы первыми.

Прот. Ты говоришь, кажется мне, об арифметике и о тех искусствах, о которых недавно упоминал вместе с нею.

Сокр. Конечно. Но и этих, Протарх, не назвать ли опять искусствами двоякого рода? Или как?

Прот. Которые же разумеешь ты?

Сокр. Во-первых, арифметику не понимать ли – одну, как искусство общенародное, а другую – как искусство философов?^[146]

Прот. Чем же бы ограничить ее, чтобы различить, как