Сказка Колобок в исполнении различных писателей - Степан Полосов

Вы только вдумайтесь! Русская народная сказка «Колобок». Ведь иностранцы её никогда не поймут. Для них это абсурд, а для нас — национальная идея!

Ну смотрите, как всё начинается. Дед говорит бабке: «Поди по коробу поскреби, по сусеку помети». Вы представляете уровень смекалки? Жрать нечего, амбары пустые, но наш человек никогда не сдаётся! «Поскреби по сусекам» — это же чисто наше изобретение. Ни один немец не догадается сделать ужин из пыли, собранной веником по углам! А у нас это — кулинарный шедевр. Замесили на сметане, в печку сунули — получился нано-продукт, опередивший Сколково на триста лет.

И главное — что делает только что родившийся Колобок? Думаете, он говорит: «Здравствуй, мама, здравствуй, папа»? Нет! Он прыгает на подоконник, остывает пять минут и даёт дёру в лес! Это же наш менталитет: только появился на свет — сразу валить, пока не съели!

А дальше начинается геополитика.

Катится Колобок по лесу. Навстречу — Заяц. Заяц у нас кто? Мелкий чиновник. Увидел Колобка: «Я тебя съем!» Всё, включил административный ресурс. А Колобок ему: «Я от дедушки ушёл, я от бабушки ушёл, а от тебя, косой, и подавно уйду!» И ведь что поразительно: Заяц его слушает! Наш человек готов бесконечно слушать песни под гитару вместо того, чтобы заняться делом. Заяц рот разинул, уши развесил — Колобок уже за горизонтом.

Дальше идёт Волк — это уже силовики, рэкет из девяностых. «Я тебя съем!» Потом Медведь — олигарх, тяжеловес, неповоротливый хозяин тайги. И всех Колобок разводит одной и той же песней! Он им просто заговаривает зубы. Никакого бизнес-плана, никакой системы безопасности — чистая харизма и гипноз! Медведь стоит, лапу сосёт, а шарообразный мучной эмигрант уже дальше покатился. Колобок уверовал, что он бессмертный. Вот она, наша святая наивность: три раза прокатило — значит, закон природы больше не действует!

Но тут появляется Лиса. Западный консалтинг! Она не кричит: «Я тебя съем!», нет. Она действует по законам современного маркетинга и пиара: — Ах, какой кругленький! Ах, какой румяненький! Какая песенка замечательная! Колобок уже грудь колесом, щёки раздул от гордости. А Лиса ему: — Ой, милок, я глуховата стала. Сядь ко мне на носок да спой ещё разок!

Ну вот скажите, какому американцу придет в голову сесть кому-то на нос, чтобы спеть песню?! А Колобок поверил! Потому что лесть — это единственное оружие, против которого у нашего круглого национального сознания нет иммунитета.

Прыг на нос — ам! И нет Колобка.

Мораль? Не надо думать, что если ты от дедушки ушёл и от бабушки ушёл, то ты самый умный. Потому что в конце любой дороги всегда сидит хитрая рыжая морда, которая сделает вид, что просто плохо слышит!

Старуха поскребла по сусекам и намела муки. Она замесила тесто на сметане, истопила печь и испекла колобок. Когда колобок остыл на окне, в нем шевельнулась смутная, еще не осознанная им самим потребность в движении, в просторе, которая бывает у всего живущего, когда оно отделяется от своего начала. Не думая о цели своего пути, он соскользнул с подоконника на завалинку, с завалинки на траву и покатился по пыльной дороге.

Катясь по лесу, колобок испытывал то особенное, радостное чувство полноты жизни, какое испытывает молодой конь, выпущенный в поле. Дорога вела его мимо сосен и берез, солнце пробивалось сквозь листву, и ему казалось, что весь этот мир существует лишь для того, чтобы он по нему катился.

Навстречу ему выскочил заяц. В глазах зайца было то пугливое и вместе с тем жадное выражение, которое свойственно слабым существам, понукаемым простым чувством голода.

— Колобок, колобок, я тебя съем, — проговорил заяц с той наивной грубостью, которая не заключала в себе зла, а лишь привычку повиноваться животной природе.

Колобок взглянул на него с чувством легкого превосходства и запел свою песню:

— Я по коробу скребен, по сусеку метен, я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, а от тебя, заяц, подавно уйду.

В этой песне звучало торжество молодости, уверенной в своей неуязвимости. И заяц остался позади, а колобок покатился дальше.

То же повторилось и с волком, глядевшим угрюмо и тяжело, и с медведем, чья могучая и ленивая сила не успевала за легким, быстрым движением колобка. Каждый раз, уходя от опасности, колобок все более укреплялся в гибельной мысли о своей исключительности. Он полагал, что спасается благодаря собственному уму и таланту своей песни, не понимая, что до сих пор сталкивался лишь с прямодушием и простотой, которые не умеют противопоставить обману ничего, кроме грубой силы.

В самой гуще леса, где тени ложились особенно густо, дорогу ему заступила лисица. Она не бросилась на него, как заяц, и не зарычала, как волк. Она сидела спокойно, с выражением кроткого, почти сострадательного внимания на тонкой мордочке.

— Здравствуй, милый колобок! — ласково сказала она голосом мягким, в котором слышалось мнимое уважение к достоинству собеседника. — Какой ты пригожий да румяный.

Это признание его красоты окончательно затуманило рассудок колобка. Тщеславие, спавшее в нем до сей поры, проснулось с непреодолимой силой. Он запел песню снова, вкладывая в нее всю душу, желая поразить лисицу своим искусством.

Лисица слушала, склонив голову, и на лице ее было то выражение снисходительного одобрения, с каким взрослые слушают лепет ребенка.

— Славная песенка, — промолвила она, когда он смолк, — да старехонька я стала, слышу плохо. Сядь ко мне на носок да спой еще разок, погромче.

В эту минуту колобок мог бы остановиться, если бы прислушался к тому тихому голосу осторожности, который всегда звучит в душе живого существа перед лицом неминуемой гибели. Но желание быть оцененным, похвала, обращенная к его гордости, заглушили всё. Он прыгнул на нос лисице и только раскрыл рот, чтобы начать песню, как челюсти ее сомкнулись.

Раздался короткий сухой хруст. Всё было кончено. Лисица облизала морду и тихонько побежала в чащу, а солнце продолжало так же равнодушно светить сквозь ветви вековых деревьев, которым не было дела до гибели одного маленького, самонадеянного существа.

На Крайнем Севере, где дыхание замерзает на лету, а закон белого безмолвия суров и непререкаем, жизнь измеряется лишь