Сказка Колобок в исполнении различных писателей - Степан Полосов

В полуразвалившейся бревенчатой хижине у подножия заснеженного хребта сидели двое стариков. Голод — великий хозяин пустошей — уже заглядывал в их мутные глаза. Запасы иссякли. Старик, чьи руки огрубели от сорока лет промысла на реке Юкон, сплюнул в гаснущий очаг и хрипло бросил старухе: — Скреби по сусекам, женщина. Ищи в амбаре. Если не найдешь муки, к исходу этой недели нас найдут окоченевшими под шкурами.

Она не ответила. На Севере лишние слова — это растраченная жизненная сила. Старуха вымела последние крупицы из замерзших углов ларя, развела огонь из корявой ольхи и замесила крутое тесто на ледяной воде.

Так на свет появился Колобок. Он не знал материнской ласки. Его колыбелью был слепящий жар железной печи, а закалкой — суровый мороз, куда его выставили остывать на обледенелое бревно крыльца.

Тесто затвердело, превратившись в монолит плоти и воли. Внутри круглого комка бился первобытный зов жизни — тот самый, что гонит стаи волков по следам лося и заставляет лосося пробиваться против речных порогов до последнего вздоха. Колобок открыл глаза, взглянул на бескрайнюю белую тайгу и понял: остаться здесь — значит быть разорванным и съеденным беззубыми ртами угасающих стариков. Закон выживания требовал движения.

Он сорвался с карниза, спружинил на слежавшемся насте и покатился по тропе, взбивая алмазную снежную пыль.

Первым ему преградил путь Заяц — тощее, запуганное отродье тундры с лихорадочным блеском в глазах. Голод лишил его страха. — Стой! — просипел зверь, скаля длинные желтые резцы. — Ты пахнешь жизнью и теплом печи. Я сожру тебя. Колобок не дрогнул. Он усмехнулся той холодной, презрительной усмешкой, с какой бывалые золотоискатели встречают новичков у порогов Чилкута. — Я ушел от тех, кто дал мне форму, длинноухий трус. Я обманул стужу и огонь. Ты слишком слаб, чтобы остановить то, что стремится вперед. И прежде чем клыки зайца сомкнулись в морозном воздухе, Колобок взрезал наст и растворился среди карликовых елей.

Дальше тропа вела через глухой каньон. Там, на серой скале, сидел Волк — матерый бродяга с ввалившимися боками и ободранным в сотнях драк загривком. В его желтых глазах читался только голод и вечная трагедия хищника, проигрывающего бой бесконечной зиме. — Ты кругл и крепок, — прорычал Волк, припадая к земле для смертельного прыжка. — Твое мясо наполнит мое пустое брюхо. — Ты опоздал, волк! — прозвенел голос Колобка, чистый и твердый, как стук топора по мерзлой лиственнице. — Жизнь принадлежит быстрым. Твои лапы отяжелели от старости, а я — само движение. Он ринулся под крутой уклон, скользя по ледяной корке быстрее, чем свистит пуля винтовки «Винчестер». Волк щелкнул зубами, но схватил лишь обжигающий морозный воздух.

В темной чаще сосняка тропу перегородил Медведь. Это был гигант с клочковатой бурой шерстью, живое воплощение первобытной сокрушительной мощи. Он не тратил слов. Он просто поднял тяжелую, усаженную когтями лапу, способную переломить хребет быку, чтобы раздавить круглого пришельца.

Но грубая сила слепа. Колобок обладал тем, чего лишены неповоротливые владыки леса — верткостью и стальным расчетом. Он проскользнул между корягами прямо под нависшей тушей, оставив зверя недоуменно реветь в пустоту заснеженного леса.

Колобок опьянел от побед. Он одолел старцев, перехитрил труса, обогнал матерого волка и оставил в дураках лесного исполина. Он уверовал, что он — венец творения, баловень судьбы, покоритель Севера. И это была его роковая ошибка. Природа не терпит гордыни; она наказывает за нее безжалостно и тихо.

У замерзшей излучины реки, где кружилась легкая поземка, сидела Лисица. В ее рыжей шкуре не было изъянов, а взгляд был остер и глубок, как бездонная речная полынья. Она не рычала. Она не бросалась в атаку. Она знала великую истину: если плоть сильна, ее нужно сломить через разум.

— Здравствуй, странник, — мягко произнесла она, и голос ее журчал, как ручей под полуметровым панцирем льда. — Слух о твоем величии обогнал северное сияние. Звери шепчутся о смельчаке, обманувшем смерть. Неужели эти легенды правдивы?

Сладость признания ударила Колобку в голову крепче чистого виски. Гордость затмила первобытное чутье опасности. — Я сбежал из хижины, я оставил с носом волка и медведя! — гордо пропел он, подкатываясь ближе. — Нет силы в этих лесах, способной остановить меня!

Лисица грустно покачала мордой, прищурив умные раскосые глаза: — Годы и пурга украли мой слух, отважный бродяга. Твоя песня прекрасна, но ветер уносит слова. Подойди ближе. Сядь на край моей морды и спой о своем торжестве еще раз, чтобы я могла запечатлеть твой подвиг перед тем, как ты уйдешь к Большой Реке.

Настоящий сын пустошей почуял бы западню. Но Колобок был слеп от триумфа. Он сделал последний шаг — навстречу признанию, навстречу славе. Он вспрыгнул на острую, покрытую мягким мехом морду.

В то же мгновение стальные челюсти Лисицы сомкнулись с коротким, сухим хрустом.

Белое безмолвие сомкнулось над тропой. Лисица тщательно облизала пасть, стряхнула снежинки с усов и легкой рысью скрылась в белой пелене.

Север взял свое. Сильный победил слабого, а хитрый — сильного. Закон жизни остался неизменен.

Солнце над каньоном стояло высоко, выжигая остатки утренней прохлады из сухой полыни. Старик сидел на завалинке хижины, чистя свой верный «винчестер». В этих диких краях человек стоил ровно столько, сколько стоил его запас патронов и мешок муки.

Мука кончилась три дня назад.

Старуха прошлась по амбару с жестким скребком, выметая остатки из щелей дощатого пола. Жизнь на фронтире учит бережливости. Она замесила крутое тесто на воде из ручья, добавила щепотку соли и запекла его на чугунной сковороде над углями из мескитового дерева. Получился плотный, круглый дорожный хлебец — золотистый, пахнущий дымом и приключениями.

Его положили остывать на подоконник. Но этот кусок пропеченного теста не собирался ждать, пока чьи-то зубы раскрошат его твердую корку. Он родился свободным. Выскользнув через раму в пыль, он покатился по каменистой тропе вниз к пересохшему руслу.

Первым ему встретился длинноухий бродяга. Тот сидел за валуном, нервно подергивая носом. — Стой, кругляш, — просипел бродяга. — Я голоден, а в пустыне закон один: сильный берет то, что хочет. Колобок даже не замедлил хода. Он держался уверенно, как стрелок, входящий в незнакомый салун. — Я ушел из хижины у скал, старик со старухой остались ни с чем, и уж тебе, трусливый задери-хвост,