Сказка Колобок в исполнении различных писателей - Степан Полосов

Жили в ту пору на краю хутора старик со старухой. Старик был благочестив, но до крайности охоч до сытной трапезы, а старуха знала такие тайные ведовские свойства муки и дрожжей, о каких не всякий дьяк в своей книжице осмелится помянуть.

В одно престранное утро припала к старику непреодолимая тоска желудочная. Подошел он к жене своей, прищурил левый глаз и промолвил голосом жалостным, точно козел, увидавший на огороде капустную кочерыжку: — Испеки мне, голубушка, колобок! Право, так сосет под ложечкой, словно туда нечистый на копытах въехал.

Старуха поворчала, как положено всякой законной жене, поплевала на огрубевшие ладони, поскребла по дну древнего ларя, помела по закромам и наскребла таки две горсти муки — пыльной, седой, помнящей еще времена польского нашествия. Замесила она тесто на густой сметане, вылепила круглый, гладкий ком, изжарила его в шипящем свином масле и положила на подоконник — постудить.

И тут свершилось дело, не поддающееся никакому христианскому разумению. Лежал-лежал кругляк, подрумянивая толстые бока под лучами солнца, как вдруг — помилуй нас Царица Небесная! — моргнул щелкой запекшегося теста, зевнул во всю свою квашневую пасть, соскочил с подоконника на лавку, с лавки на дощатый пол, да и покатился прямо к порогу.

Катится Колобок по пыльному шляху, сверкает лоснящейся коркой, точно лысина заснувшего на солнцепеке сотника, и распевает бесовскую, залихватскую песню о том, как ловко оставил он в дураках и ларь, и печь, и самих стариков. Травы перед ним расступаются, чертополох кланяется, а сороки на вербах только хвостами крутят от такого наваждения.

Навстречу ему выскочил из орешника Заяц — тщедушный, уши торчком, глаза навыкате от вечного страха перед грешным миром. — Стой, круглая голова! — пискнул Заяц. — Я тебя съем! — Куда тебе, косой бес, со мною тягаться! — усмехнулся Колобок, закружился веретеном, ослепил зайца дорожной пылью и покатился дальше.

Следом повстречался Волк — угрюмый разбойник в сером ободранном чекмене. Стоит, зубами щелкает, точно панскими ножницами, из пасти пар валит. Но и того надул окаянный хлеб: затянул свою звонкую песню, усыпил волчью бдительность и был таков.

Даже Медведь, мохнатый хозяин лесной чащобы, ступавший тяжело, словно волостной писарь после трех штофов горилки, раскрыл было косматую пасть, чтобы поглотить румяного беглеца, да только лапой воздух загреб — Колобок уж вился вдали меж березовых стволов, дразня лесного пана ядреным хлебным духом.

Но не бывает в мире греха без возмездия, и всякой плут найдет в конце концов управу на свою дерзость.

Вышла к опушке Лисица. О, что то была за кума! Глазки — две масличные капли, полные ядовитой сладости; поступь тихая, плавная, словно у паночки, крадущейся на тайное свидание; рыжий хвост так и метет шелковые травы. Увидела она Колобка, лапки на груди сложила и заговорила голосом, от которого у любого малороссийского парубка сердце бы растаяло, как сало на сковороде: — Ах, какой пригожий! Ах, какой пышный паныч! Какая стать, какая корочка! Спой мне, душа моя, поближе, а то ухо мое от девичьих слез да осенних ветров совсем заложило…

Ослепленный гордыней, вознесся Колобок мыслями выше колокольни. Забыл он святые заповеди, забыл старухин наказ, взыграло в нем дрожжевое тщеславие. Прыгнул он прямо на тонкий, влажный лисий нос, набрал в грудь горячего воздуха, чтобы затянуть свою гибельную песнь…

Щелк! — только и раздалось в наступившей лесной тишине.

Лисица сладко облизнула узкие губы, смахнула с усов крошку поджаристого теста, оправила рыжую шубку и тихо скрылась в сумерках дубравы. А по шляху только катился вечерний туман, да где-то вдалеке сыч кричал тоскливо и безнадежно, словно оплакивал бренность всякого земного праха, замешанного на сметане.

В глуши лесной, среди дубрав,

Смирив задор и буйный нрав,

В избушке ветхой старики

Влачили тихие деньки.

Вот молвит раз седой супруг:

«Испей тоску мою, мой друг!

Сметай по сусекам зерно,

Что на ветру припасено,

Скреби в амбаре по углам,

Да сотвори гостинец нам!»

Старуха фартук подвязала,

Муки с горстями наскребла,

Сметаной мягко замесила

И в жаркой печке запекла.

И вышел круглый, пышный, гладкий,

Румянцем пышущий и сладкий,

Живой и ладный Колобок.

Его остыть на ветерок

Снесли к открытому окну:

Пускай подышит в тишину.

Но пыл свободы сердцу мил!

Он на окошке полежал,

Потом на лавку соскочил,

К порогу живо побежал.

С крыльца — во двор, к воротам прянул,

И за оградою растаял:

Катился весело в поля,

Где дышит вольная земля!

Бежит тропинкою лесной —

Вдруг Заяц встал перед душой:

«Постой, румяный, не спеши,

Тобой полакомлюсь в глуши!»

Но молвит дерзкий колобок:

«Не трать напрасно слов, дружок!

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

И от тебя, косой нахал,

Сбегу, покуда не поймал!»

И вновь помчался без оглядки

Сквозь травы, кочки и росинки,

Играя с целым миром в прятки.

Навстречу — серый, грозный Волк,

Зубами щелкнул, словно полк:

«Тебя я съем!» — звучит приказ.

Но колобок и в этот раз

Свою поэму прозвенел,

Лихим куплетом облетел

И Волка в дураках оставил —

Лесной закон себе подчинил!

Вот вылез бурый исполин,

Дубрав дремучих господин —

Медведь косматый на тропе.

Но Колобок наперекор судьбе

Запел, кружась среди ветвей,

И скрылся с глаз еще быстрей!

Казалось, жребий побежден,

И славой путник упоен!

Но на беду навстречу шла

Лиса — лукава и мила,

Краса сияющих очей,

Царица лести и речей.

«О дивный странник! Как ты ал,

Как сладко песню напевал!

Но стар унылый мой слушок,

Присядь поближе, мой дружок,

На носик сядь, спой песнь опять,

Чтоб прелесть звуков мне понять».

Тщеславьем глупым ослеплен,

Певец не чует свой урон:

Прыг на лисий чуткий нос!

И тут трагический финал

Судьбы удар ему нанес:

Лиса — ам! — песню прервала,

Певца наивного смела.

Увы, таков безумства плод:

Кто лести гибельной внимает,

Тот в бездне гибель обретает,

Едва