Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Учёт увидел караван и остановился, поднял голову, вытянул шею и поставил уши. Колька и не знал, что у Учёта уши встают. Встали.
Караван тоже увидел Учёта. Передний верблюд сбился с шага, за ним второй, колокол дёрнулся и смолк, и старик на ослике проснулся. Десять верблюдов смотрели на одного, а один смотрел на десять.
У них было по одному горбу.
У всех до единого. Шерсть у них была короткая, рыжая и гладкая, ноги длиннее, да и сами они были тоньше. Рядом с ними Учёт смотрелся как ЗИС рядом с легковушками: косматый, тяжёлый, в клочьях зимней шерсти, с двумя горбами.
Рота смотрела, а Лукич смотрел дольше всех. Он сосчитал на пальцах верблюдов, потом горбы, потом снова верблюдов.
— Десять верблюдов, — сказал он. — Десять горбов. У нас один верблюд. Два горба.
Он помолчал.
— У них учёт вполовину, — сказал Лукич обиженно, за них. — Вполовину, Батя. Второго не додали. На складе зажали.
Рота засмеялась: Сидоренко сел на землю, Кравчук держался за усы.
Старик на ослике не смеялся. Он слез, подошёл близко и медленно обошёл Учёта кругом, как Фомичёв обходил Захара. Потрогал шерсть, посмотрел зубы, и Учёт это позволил, не плюнул.
Старик сказал что-то длинное и уважительное и показал на север, на горы и дальше гор.
— Что он? — испуганно спросил Стёпка, держа верёвку двумя руками.
Равиль послушал и нахмурился, потому что понял только половину. Старик говорил не по-персидски, а по-тюркски, как говорят в тех же местах, откуда Гаджиев.
— Говорит, такие с той стороны, — сказал Равиль. — С нашей. Из степи. Говорит, сильный. Холода не боится. Говорит… — он послушал ещё, — говорит, продай.
Стёпка встал между стариком и Учётом, как тогда на пароходе, и расставил руки.
— Скажи ему: нет, — сказал он. — Скажи: он на учёте. По бумаге. Единица запасная.
Равиль сказал, как смог. Старик выслушал и посмотрел на Стёпку, на его расставленные руки, на Учёта, торчавшего над Стёпкиной ушанкой.
И засмеялся, беззубо и добро.
Он полез за пазуху и достал что-то маленькое и синее: стеклянную бусину на шнурке, с белыми точками, похожую на глаз. Протянул Стёпке и показал на Учёта, на шею.
— Это от глаза, — сказал Равиль. — От дурного. У нас тоже такие вешают. Старухи.
Стёпка взял бусину, посмотрел на неё, потом на Кольку.
— Как у Захара, — сказал он. — Глаз.
Он привязал бусину Учёту на шею, низко, под горлом, и долго завязывал двойным узлом, чтобы не сползла.
Старик кивнул, сел на ослика и тронул. Караван пошёл, колокол снова загудел, и десять верблюдов прошли мимо, и каждый повернул голову и посмотрел на Учёта.
Учёт смотрел им вслед долго, пока колокол не стих. Потом повернулся к Стёпке и положил ему на плечо голову, такую тяжёлую, что Стёпка присел.
— Тоскует, — сказал Кравчук.
— Не тоскует, — сказал Лукич. — Считает. Сколько им не додали.
На базар Лукич пошёл сам.
Поезд на юг был только через сутки, и роту никуда не пускали: сидеть в сарае, не выходить, не разговаривать, так сказал комендант. Потом он посмотрел на Учёта и добавил, что верблюда на улицу не выводить, потому что про караван уже знал.
Лукич сходил к Синицыну, поговорил с ним и вернулся.
— Разрешил? — спросил Колька.
— Сказал: а я не вижу, как вы уходите, Пантелей Лукич. Я в другую сторону смотрю. — Лукич покачал головой. — Растёт парень. Пошли, Батя. Для солидности.
Он взял вещмешок, в котором лежало что-то небольшое и угловатое.
Базар был под крышей.
Колька думал, что базар — это площадь с телегами, как в райцентре до войны. А тут оказался целый город под городом: кирпичные своды, длинные улицы, узкие и тёмные, и свет падал сверху, из дыр в куполах, столбами, и в этих столбах стояла пыль.
И запахи. Колька задохнулся. После двух лет бензина, масла, пороха и портянок — вот это: корица, тмин, что-то жёлтое и кислое, кожа, овчина, горячий хлеб, розовое масло, керосин и медь, которую ковали тут же, за поворотом, в десять молотков сразу, как будто десять дедов Кондратов клепали косы.
Лукич шёл и не смотрел по сторонам.
Смотрел, конечно, и всё время, но так, чтобы этого не было видно, как дед Кондрат не смотрел на бочку. Научился.
В конце третьего ряда Лукич остановился.
Лавка была маленькая, просто ниша в стене, и в нише стояли открытые мешки. В мешках был изюм, рыжий, чёрный и зелёный, прозрачный и мелкий, были орехи, сушёные абрикосы и чай, чёрный, в коробках, в жестянках и просто так, кучкой.
В нише на коврике сидел старик, не тот, что с караваном, а другой, сухой, с рыжей бородой. Что борода крашеная, хной, Колька понял не сразу. Старик пил чай вприкуску из узкого стаканчика с талией, держа за щекой кусок сахара.
На Лукича он не посмотрел, Лукич на него тоже.
Лукич смотрел на свод, на дыру в куполе, на столб света. Потом медленно снял ушанку, пригладил волосы и надел ушанку обратно.
— Жарко, — сказал он, не старику, а вообще.
Старик попил чаю.
— Жарко, — сказал он по-русски, с акцентом, но чисто.
Колька чуть не обернулся, а Лукич даже бровью не повёл, как будто знал. А может, и знал: может, потому и остановился, что услышал что-то, пока шёл. Лукич слышал на базарах так же, как Колька слышал моторы.
Старик поставил стаканчик и хлопнул в ладоши. Из-за занавески вышел мальчишка лет десяти с подносом, а на подносе стояли два стаканчика, как будто знали заранее.
— Садись, — сказал старик. — Солдат.
— Старшина, — сказал Лукич и сел.
Старик посмотрел на его погоны и уважительно кивнул.
— У нас были такие, — сказал он. — У казаков. В Тавризе. Когда я молодой был. До вашей революции.
— У нас тоже были, — сказал Лукич. — У фельдфебеля. В селе.
И началось.
Колька сперва стоял у лавки, потом сел на каменную ступеньку, потом ему тоже принесли стаканчик, потом второй, потом сахар, а потом изюм в блюдечке, просто так, не на продажу, а в угощение.
А они всё говорили. Говорили про Тавриз и про Баку. Старик до революции возил сухофрукты в Баку, и в Астрахань, и однажды даже в Нижний, на ярмарку, оттуда и русский.