Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Колька сунул руку в карман шинели. Ручка была там, Дуськина. Он всунул её между двумя нитками проволоки и стал крутить.
Проволока свилась, натянулась и зазвенела, растяжка стала как струна. Колька застопорил закрутку гвоздём из Лукичева ящика, чтобы не раскрутилась, вытащил ручку и взялся за вторую растяжку, потом за третью, за четвёртую. На четвёртой ручку так и оставил, заткнув за нитку.
Ручка подошла. К Захару она не подходила, ни к чему не подходила, а к закрутке подошла, ровно в руку, как будто для этого её и делали.
Кухня встала и больше не ходила. Пароход валился на бок, и кухня валилась вместе с ним, как прибитая. Митяев трос ослаб, провис и отдыхал.
Равиль слез с кнехта, посмотрел на растяжки, потом на Кольку.
— Как на платформе, — сказал он.
— Как на платформе.
— Только платформа по рельсам едет.
— И эта по рельсам, — сказал Колька. — Только рельсов не видно.
Лукич всё лежал на котле, обнимал его и не открывал глаз.
— Лукич. Слезай. Встала.
— Не слезу, — сказал Лукич. — Мне тут лучше. Тут сухо. Я его за крышку держу, а он меня.
Он помолчал и удивлённо добавил:
— И не качает. На котле не качает. Стёпка, слышишь? Не в верблюде дело. Надо за своё держаться.
Из темноты подошёл Синицын, мокрый: от своей ванты он до сих пор так и не отходил. Он посмотрел на кухню, на растяжки, на ручку в закрутке, на Лукича на котле.
— Пантелей Лукич, — сказал он. — Вы что так за котёл?
— Пшено, товарищ техник-лейтенант, — не открывая глаз, сказал Лукич. — Последнее.
Синицын долго смотрел на котёл, на защёлку. Колька видел, что он думает, и как думает, и как перестаёт.
Синицын покраснел. В темноте этого видно не было, но Колька знал.
— Я тут новенький, — сказал Синицын. — Я ещё не всё вижу. В темноте особенно.
И ушёл обратно к своей ванте.
К утру стихло, не сразу, а постепенно. Ямы стали мельче, ветер ушёл из снастей, и пароход пошёл ровнее, устало, как старик после лестницы.
Рота лежала под брезентом, на палубе, у борта: где кто упал, там и лежал, мокрые, в соли. Молчали, даже Сидоренко молчал.
Колька сидел у кухни, спиной к колесу. Руки дрожали, как всегда после, на пальцах краснели рубцы от проволоки, и соль в них щипала.
Рассветало. Сначала стало серо, потом розово, слева, с востока, над морем, и море из серого сделалось зелёным, мутно-зелёным, как Захарово стекло.
А спереди были горы.
Колька сначала подумал, что это облака, белые, над тёмной полосой. Потом солнце вышло из моря слева и ударило в них, облака стали розовые и не сдвинулись.
Не облака, а горы. В снегу, высоко, очень высоко, выше, чем Колька думал, что бывают горы, они стояли стеной слева направо, до самого края.
А под снегом было зелено. Не как у нас в апреле, не как под Можайском, когда только трава лезет, а густо и темно. Лес по склонам, внизу, у воды, ещё зеленее, как летом, и поверх всего туман.
Зима наверху, лето внизу, а между ними туман.
Андрей о таком читал в книжках, в той жизни, видел на фотографиях и думал, что это красиво. Теперь Колька смотрел и думал другое: про перевалы, про то, что через эту стену ехать на чужой машине, с грузом, вверх, а потом вниз.
Вниз хуже, вниз всегда хуже.
Сзади зашевелился Лукич. Он так и заснул на котле, обняв крышку, а теперь сполз, сел и потёр лицо. Лицо было в соли, как мукой присыпанное.
Он посмотрел вперёд и смотрел долго.
— Это что? — спросил он.
— Персия.
— Это берег?
— Берег.
— Ну вот, — сказал Лукич и довольно кивнул. — Нашёлся. Второй. Значит, всё-таки река. Большая только.
Он посмотрел ещё, на снег, на зелень, на туман.
— А снег-то на них зачем? — обиженно спросил он. — Персия же. Тепло же должно.
— Внизу тепло. Наверху снег.
— И нам туда?
— И нам туда. Насквозь. На юг. Потом обратно.
Лукич помолчал, потом засмеялся, сначала тихо, как в Сталинграде у печки, потом громче, до слёз. Слёзы текли по соли и оставляли на ней дорожки.
— Вот тебе и крюк, — сказал он. — Вот тебе и крюк, Батя.
Рота поднималась по одному и молча смотрела вперёд.
Сидоренко, ещё зелёный, встал у борта и посмотрел на горы.
— Укачиваемый, — сказал он сам, хрипло. — Запишите там. Укачиваемый. Но доплывающий.
Рота засмеялась, первый раз с полуночи.
Стёпка спал стоя, привалившись к Учёту, и во сне держался за шерсть. Учёт не двигался, чтобы его не разбудить. Колька бы не поверил, что верблюд так умеет, но Учёт умел.
Колька подошёл к кухне и достал из закрутки ручку. Растяжка чуть ослабла, постояла, но удержала.
Ручка была в соли, белая вся, как в инее, как тогда, зимой, в овраге. Он обтёр её рукавом, гладкий конец и чёрный конец, и сунул в карман, откуда она торчала наружу, как рукоять.
Пароход дал гудок, хриплый, стариковский.
Учёт на этот раз не ответил. Он поднял голову, посмотрел на горы и понюхал ветер. Ветер теперь дул с берега, тёплый, мокрый, и пахло землёй и ещё чем-то чужим: дымом от чужих печей. Учёт понюхал, пожевал.
И не плюнул.
Глава 3
В Пехлеви шёл дождь.
Тёплый, мелкий, без остановки, такой, что и не поймёшь, дождь это или просто воздух мокрый. Пахло тиной, рыбой и рисом, который варили где-то за дувалами. Крыши были черепичные, рыжие, а деревья стояли в листьях, и это в апреле.
На пристани стояли наши: комендантский взвод в пилотках, мокрый и скучный. Старший лейтенант переписал роту, посмотрел на Учёта, переписал и Учёта, но ничего не спросил. Видно, тут видали всякое.
— До Тегерана на машинах, — сказал он. — На наших. Вас повезут.
— Нас повезут, — повторил Лукич так, будто пробовал на вкус незнакомое блюдо и не понял, вкусно или нет.
Машины были ЗИСы, старые и усталые. Автобат стоял в Персии с сорок первого и