Нарвский нахал - Константин Градов

— Дошла! — крикнул снизу Левка. — Роман Матвеевич, вода у черты!

— Стой, Левка! Железо не трогать! Концы крепи!

Скрип стих. Лодья легла причальным скатом днища на песок, упёрлась в свои канаты и встала. Сразу я ей не поверил. Прошёл по щитам от носа до кормы: канаты на сваях натянуты и не ползут, железо на упорах, Левка обстукивает клинья под каждой связкой. На причальном борту вода стояла у черты и выше не шла. Я перегнулся через речной. Пробоина теперь целиком была над водой, нижний край — на пядь выше. Осип подгрёб и потянул подкильные концы туда и обратно: ходили, днищем их не зажало.

— Теперь можно, — сказал я. — Наружу.

Федот спрыгнул в лодку к своему пластырю. Я перелез через речной борт следом, а из лодки — в воду. Гаврила за мной.

Вода взяла меня выше колен, а когда я присел к нижнему краю пробоины, — по пояс. Дыхание вышибло, как от удара в грудь. Я знал, что так будет, и всё равно оказался не готов. Страх я узнал сразу. Он был не совсем мой: это тело на днях вынули из этой самой реки, и теперь оно хотело назад, к Тимофееву костру, сейчас же. Я сказал ему: потом.

В той жизни на такую работу я послал бы водолаза в сухом костюме, а сам стоял бы на кромке дока с кружкой чая. Здесь водолазом был я. Сухим был только Брагин.

Пробоина была передо мной, на уровне груди, нижним краем на пядь над водой. Наверху было тихо: железо лежало на клиньях, и трогать его, пока мы здесь, я запретил.

Федот развернул пластырь с лодки. Мы с Гаврилой приняли его за углы, подвязали нижние к подводным концам и повели полотно по борту — на дыру, на трещину, с запасом во все стороны. Вал нижнего края ушёл под воду. Я прижимал его ладонями к доскам, и ладони понемногу переставали быть моими.

— Сами к вороту подтащили, — сказал наверху Брагин приказчику, довольно и негромко. — Мне же легче будет.

Гаврила услышал и ухмыльнулся в мокрую бороду. Нас Брагин не видел. С причала за лодьёй видна была только Осипова шапка, а Осип сидел на вёслах, смотрел на реку и вид имел такой, будто приехал сюда рыбачить.

Пластырь лежал на пробоине ровно, без складки.

— Левка, тяни! Ровно, вдвоём!

Наверху взялись. Подводные концы натянулись, пошли, и нижний вал потянуло вниз и к борту. Я давил его ладонями к доскам. Гаврила вёл рукой по краю, медленно, ощупью, от угла к углу.

— Держи так, — сказал он мне. — Левый угол на себя… Ещё. Будет.

— Левка, стой! Крепи как есть!

Верхние углы надо было подвязать к борту. Я взял конец и понял, что пальцы не гнутся. Верёвка лежала в руке, как чужая, и узел из неё не выходил.

— Вяжи ты, — сказал я Гавриле. — Мои руки на сегодня кончились.

— А голова?

— Голова в воду не лазила. Ещё послужит.

Он взял у меня конец и завязал — быстро и туго, своим узлом, которого я не знал. Потом второй. Потом положил ладонь на пластырь и подержал.

— Пощупал, — сказал он. — Лежит. А держит или нет — скажет вода, когда сверху навалится.

Из воды меня вынимали Федот с Осипом, за ворот и за пояс: ноги отказали первыми.

На приплёске Тимофей содрал с меня мокрое, растёр суконкой так, что кожа загорелась, и посадил к огню в сухом. Зубы у меня стучали, кашель вернулся, ложку я держал двумя руками.

— В воду ты первый, — сказал Тимофей, подкладывая в огонь. — Из воды тоже первый. Только на чужих руках.

— Зато быстро.

Он не улыбнулся. Отжал мою рубаху и повесил её на рогульку у огня, подальше от жара.

Гаврила отогрелся быстрее меня — или сделал вид — и ушёл со своими в лодью пригонять изнутри заделку: доски по месту, на клиньях к рёбрам, с захватом трещины. Я досидел у огня, пока не унялись зубы, и вернулся в лодью. Дальше я смотрел с щитов и не лез. Работа была его, и делал он её так, что лезть не хотелось. Федотову сбережённую паклю он всё-таки взял — на швы.

К вечеру Осип сходил к своей зарубке.

— Прибывает, — сказал он. — Проход за мысом чистый, лёд вчерашний ушёл. А много ли ещё придёт — того река не сказывала.

— А по-твоему?

— По-моему — придёт. Сколько — не знаю. Кто скажет, что знает, тому лодку не давай.

Заделку Гаврила кончил уже в сумерках. Я спустился и прошёл по ней рукой: доски сидели плотно, клинья глубоко, швы были набиты так, что ногтем не подцепишь.

— Хорошо сделано, мастер.

— Хорошо будет, когда до места дойдёт, — сказал Гаврила.

Наутро, в субботу, мы с Осипом пошли вниз по реке, к служебному месту. Гребли вдоль берега, где течение было тише, и в лодке у нас лежали две длинные дубовые доски из тех, что Брагин велел свалить у ворот. Осип на ходу мерил шестом — у мыса, у кустов, везде, где вода морщилась, — и нигде шест не показывал мельче, чем человеку по пояс. Ниже мыса он показал отмель — эта была настоящая, в реке, песчаная, без камня.

— Потечёт сверх вёдер — сюда, носом, — сказал он. — Тут мягко. Сядешь — снимешься.

Я запомнил отмель.

Служебное место было под крепостной стеной: пологий берег, амбар, у воды старые сваи, на которых когда-то держались мостки. У амбара сидел сторож в тулупе. Осип обошёл сваи на лодке и промерил шестом. У крайних шест уходил в воду по самую его руку.

— Тут встанет, — сказал Осип. — Только подходить снизу, против воды. Вода с поворота бьёт в берег. Сверху пойдёшь — к сваям и приложит, как ложкой по лбу.

Доски мы вытащили на берег и положили у свай, чтобы с борта сразу кинуть сходни. Я подошёл к сторожу.

— Данила Андреевич велел —