Нарвский нахал - Константин Градов

— Мы. Ты место у свай держи пустым до вторника. И доски мои на дрова не пусти.

— Казённое железо — и в праздник, — сказал сторож. Было не понять, осуждает он или завидует.

От свай до амбара было шагов тридцать по ровному берегу.

Когда мы вернулись, Брагин стоял на своём причале. Он поглядел, как мы вылезаем из лодки — без телег, без людей, налегке, — потом заглянул в проём, где у причального борта лежало притянутое к рёбрам железо, и остался доволен.

— Катаешься, Нечаев? Телеги-то где нанял?

— Нигде, Лука.

— То-то, — сказал Брагин. — До воскресенья.

К полудню по берегу прикатился Тимофей. Он катил перед собой бочку, а за ним мальчишки катили ещё, и так, вереницей, они спустились вдоль брагинского плетня к приплёску. Бочки громыхали по гальке и пахли так, что чайки летели следом.

— Где взял?

— У бондаря в посаде. Он просил за них, как за новые, а они из-под рыбы. Я сказал, что рыбой от них на весь Ивангород несёт и, кроме дураков, их никто не купит. Он сказал, что дураки есть всегда. Я сказал: вот мы и пришли. — Тимофей поставил бочку на попа и вытер лоб. — Дальше неинтересно. Сторговались.

Гаврила понюхал бочку, поморщился и простучал каждую по клёпкам. Бочки закупорили, забили пробки, и Гаврилины привязали их внутри лодьи под палубными брусьями, у обоих бортов поровну, туго, верёвкой через рёбра. Я подёргал каждую. Ни одна не шелохнулась.

Отливать начали под вечер. Вёдра шли из рук в руки: снизу, из лодьи, — в проём, из проёма — за речной борт. Черпали, сменяясь, пока вёдра не заскребли по доскам настила. Потом Левка со своими повёл железо обратно, к середине, — частями, как вёл туда, — и закрепил заново: на упоры и клинья, каждую связку своей вязкой к рёбрам. Я стоял у своих канатов и смотрел на них, пока они не ослабли сами.

Лодья заскрипела и стала выпрямляться. Зарубка на речном борту пошла вниз, к воде. Пробоина ушла под воду.

Все, кто был в лодье, смотрели на заделку. Гаврила положил на неё ладонь. Из-под нижней доски выступило тёмное пятно, набухло и потекло тонкой струйкой по ребру. Потом второе, рядом. Больше ничего.

— Сочится, — сказал Гаврила. — Держит.

Одному с ведром хватало: черпнул, вылил, постоял, черпнул. Первым к ведру я поставил себя, следом Левку, а своих Гаврила расставил сам.

С лодки Осипа я провёл углём черту по борту у самой воды. Потом взял шест, упёрся в сваю и толкнул. Лодья подалась на палец, подумала и села обратно. Грунт её ещё держал, но уже за самый край.

Осип сходил к своей свае.

— На три пальца прибыло с четверга, — сказал он. — Идёт вода. А много ли ещё — не скажу.

— Сойдёт ночью — до света всё одно стоим, — сказал я. — На рассвете сядете все, тогда и поглядим, держит ли. Не сойдёт — будем черпать и ждать. Брагин подождёт с нами.

— Завтра ж Светлое воскресенье, Роман Матвеевич, — сказал один из моих парней. — Грех ведь.

Ответил ему Гаврила.

— Грех — казённое добро утопить, когда его уже подняли, — сказал он, вытирая руки ветошью, и на парня не глядел. — Я к жене схожу, к Дарье, и в церковь, а до света буду здесь. И вы будьте.

Ночью на берегу стало пусто. Ушли в церковь мои парни, ушли Гаврилины, ушёл Тимофей, пообещав вернуться затемно. Осип спал в своей лодке, укрывшись рогожей. Я сидел в лодье у заделки и черпал.

Течь была смирная. Ведро оказалось лучшей помпой из всех, с какими мне приходилось работать: не глохло, не просило бензина и не ломалось оттого, что на него ругаются. Уже за полночь я сообразил, что кончилась суббота, первая после ледохода, — та самая, которую я обещал выбрать для Аси. Выбирать её теперь было некому. Я черпал.

Перед рассветом вернулись Гаврилины и мои парни и сменили меня у ведра. Следом пришёл Тимофей с узелком, от которого пахло хлебом. Я отправил его берегом к служебному месту — сказать сторожу, что мы идём, и ждать нас там. Узелок он оставил мне и ушёл, не спросив, придём ли.

Я сел у костра на минуту и, видно, заснул, потому что разбудил меня Осип.

— Нечаев. Глянь.

Зарубка на его свае ушла под воду ещё на ладонь. А черта на борту лодьи стояла там же, где я провёл её вечером, — у самой воды. Река поднялась по свае. По борту — нет.

Я взял шест, упёрся в сваю и толкнул. Лодья отошла от причала, качнулась на привязи и обратно не села. Я толкнул ещё — она подалась легко, как пустая бочка. Под днищем у неё была вода.

Я засмеялся. Осип глянул на меня из-под бровей, и брови у него, кажется, тоже улыбнулись. По ним не разберёшь.

Только идти ей предстояло не налегке, а со всеми нами.

— Все на борт, — сказал я. — По местам, как пойдём.

Сели все, кто пойдёт, каждый на своё место. Лодья осела под ними: черта на борту ушла под воду на два пальца. Я снова толкнул шестом. Подалась тяжелее, чем пустая, но подалась и вернулась на воду, а не на грунт. Осип сунул шест под корму, пошарил и вынул.

— Три пальца, — сказал он. — Идти хватит. Плясать — нет.

Брагин пришёл с первым светом, прямо из церкви: в праздничной шубе, в новой шапке, с работниками за спиной. Работники были те же, что смеялись у костра над моими сапогами. Сейчас они не смеялись. Они смотрели на лодью.

Она стояла на воде ровно: железо у середины, бочки под брусьями, Осип на корме у кормового весла, Гаврила у заделки, Левка на носу. Телег на берегу не было.

— Христос воскресе, Нечаев.

— Воистину воскресе, Лука.

Праздник у Брагина был настоящий — в шубе, при шапке, с работниками. Мой качался на привязи у его