Нарвский нахал - Константин Градов

Под вечер на приплёске развели костёр. Федот расстелил парусину на чистых досках и взялся за пластырь. Как его делать, я рассказал ему днём, пока мы таскали: на парусину ровно паклю со смолой, всё простегать насквозь, чтобы пакля не сползла, на углы — концы. Дальше он делал сам, стежок к стежку, высунув кончик языка, и ни разу ничего не переспросил.

Тимофей пришёл с хлебом, луком и сухими портянками. Мокрую обувь он расставил вокруг огня, каждую пару на своё место, и, когда Левка подвинул свои сапоги ближе к жару, молча переставил их обратно. Левка подвинул снова.

— Ближе поставишь — сведёт, — сказал Тимофей. — Будешь, как Роман Матвеевич, в чужих ходить.

Левка глянул на мои ноги в Гаврилиных сапогах и засмеялся, присвистнув сквозь щербину. Свои он больше не трогал.

Когда стемнело, к костру спустился человек верёвочника, у которого я накануне взял верёвки на концы. Сговаривались мы на половину вперёд, половину после работы.

— Хозяин велел — всё сейчас, — сказал человек, глядя в огонь. — После праздника, говорит, не поверит.

— Сговор был другой.

— Сговор был. А хозяин велел.

Тимофей, не поднимая головы от чужой портянки, сказал мне в плечо:

— Верёвочник Брагину кум. Весь берег знает.

Я развязал мешочек Лобанова и заплатил. Человек ушёл. Мешочек я сунул обратно за пазуху и больше не чувствовал его на рёбрах.

Федот кончил к ночи. Гаврила подошёл, глянул при огне, взвесил на ладони край.

— Утром в воде поглядим, — сказал он.

В пятницу утром он положил пластырь на мелководье у приплёска, паклей вверх, и пошёл по краю большим пальцем с бороздой на ногте. Нажмёт, подержит, отпустит. У нижнего края палец провалился в паклю по самую борозду.

— Это что?

Федот покраснел до ушей.

— Пакли мало, мастер. Я на краю поберёг. Чтоб на заделку осталось.

— Заделка — моя забота. — Гаврила поднял край, и вода побежала с него, как с решета. — Этот край вниз ляжет, в воду, под самый напор. Вода сюда первая и полезет, подымет край, а за краем и весь. Переделай.

Федот посмотрел на меня. Я сказал Гавриле:

— Пусть край свернёт валом, паклю внутрь. Вал к доскам ляжет — его вода сама прижмёт.

— Слыхал? — сказал Гаврила. — Сворачивай.

Федот встал на колени прямо в воду и принялся переделывать. Скоро пальцы у него побелели. Он заругался шёпотом — длинно, без передышки, с таким разнообразием, что Осип, ждавший в лодке, заслушался, как знаток. Гаврила не мешал ни работе, ни ругани. Когда Федот кончил, мастер снова прошёл край пальцем. Палец не провалился.

Федот свернул пластырь, отнёс в лодку Осипа и положил на скамью бережно, обеими руками.

Потом Левка со своими взялся двигать железо дальше. Перед тем я провёл углём черту на причальном борту, на две ладони ниже верха.

— Дойдёт вода до черты — стой. Ни прута больше. И кричи мне.

— А не дойдёт?

— Тогда кончай, что начал, и тоже кричи. И как вчера: сдвинули, закрепили, посмотрели.

Осипа с лодкой я отогнал от речного борта на длину весла. Пока железо едет, снаружи у лодьи не должно было быть никого.

Брагин пришёл, когда солнце поднялось над крепостью. Встал на краю причала в шубе нараспашку, за ним приказчик. Причал был выше лодьи, и разговаривать с Брагиным приходилось, задрав голову, как с колокольней.

— Бог в помощь, Нечаев.

— Спасибо, Лука. Помощь нам не лишняя.

— Так я с ней и пришёл. — Он присел на корточки у края, и пола шубы легла на мокрые доски. — Давай по-соседски. Уступи мне подряд. Даниле Андреевичу я сам скажу, он меня знает. Деньги, что ты у него вперёд взял, верну из своих — жалованье твоё целым останется. И тебе за беспокойство дам.

Он назвал, сколько даст.

— За беспокойство, Лука, это я тебе должен, — сказал я. — Ты из-за меня который день на свой причал ходишь, как на службу.

Приказчик за его спиной хмыкнул и закашлялся. Брагин не обернулся.

— Я считать умею, — сказал он. — Верёвочник с тебя вчера всё вперёд взял. Смоляник, слыхал, тоже ждёт. Ещё один такой — и мешок твой пустой, а людей кормить, праздник на носу. Вода прибывает. Дыра у тебя под водой.

— А тебе-то подряд на что? Цену свою ты Даниле Андреевичу назвал. Он её не взял.

— Возьмёт. — Брагин кивнул вниз, в проём, где Левка с парнями по колено в воде перекатывали связку к причальному борту. — Ты вон уже к проёму железо таскаешь. Подымешь ты её, не подымешь, а железо вынимать на этом берегу нечем, кроме моего ворота. Хоть так, хоть этак — через меня. Я только сделаю быстрей.

— Выходит, ты мне платишь за то, что и так к тебе придёт, — сказал я. — Сам же говоришь. Зачем тогда платить? Побереги деньги, Лука. Подряд не продаётся.

Насмешку Брагин пропустил, не поморщившись.

— Затем, что ты упрямый, — сказал он. — Упрямый до последнего дня дотянет, а железа не будет. А Даниле Андреевичу нужно железо, не твоё упрямство. Думай до праздника, Нечаев. В воскресенье утром приду — скажешь.

— Приходи. Встречу.

Он поднялся, отряхнул полу и остался стоять у края. Уходить он не собирался: ему нравилось смотреть.

Внизу Левка с парнями докатили связку до упоров и забили клинья. Скрипнуло — громко, всем корпусом, как вчера, только дольше. Причальный борт пошёл вниз, к брагинским сваям, канаты натянулись, и Гаврилины у концов травили помалу, перехватывая. Федот стоял рядом со мной на щитах и вдруг вцепился мне в рукав.

— Ляжет!

— Ляжет — так от нас, к Брагину, — сказал я. — Он её давно ждёт. Рукав отпусти.

Федот моргнул