Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Да.

— Тогда напиши это. В рапорт полиции штата. Как наблюдение консультанта. — Он выделил последнее слово. — И пусть работают. Они умеют работать, Итан. У них тут каждый год убивают людей.

— А Рэнсом?

— Рэнсом самоубийца, пока судмедэксперт не скажет иначе. Перчатки твои я видел. Хорошая работа. Пусть лежит.

Он помолчал.

— Разведывательный отдел уже предложил свою помощь. Финч звонил мне в половине седьмого. Сказал, что у его людей хорошие связи в полиции Вирджинии, они помогут быстро найти этих браконьеров.

Я стоял и смотрел на него.

— Вот как, — сказал я. — Сам значит позвонил.

— Да, — сказал Томпсон. — Найдут каких-нибудь двоих пьяниц с винтовкой, которые вечно светят фарами в лес. Они, может, даже признаются. — Он застегнул пальто на верхнюю пуговицу. — Итан, я тридцать лет в Бюро. Я знаю, как это делается. И я знаю, что сейчас я ничего с этим не могу сделать. Ничего. Понимаешь?

— Понимаю, сэр.

— Хорошо. Иди домой. Поспи.

Я не сказал ему про путевой лист и про блокнот в шляпе. Не сказал, что в отчете по Рэнсому указано «Сведения передаются ведущему следователю устно», но сам ведущий следователь эти сведения уже никому не передаст.

Томпсон пошел к машине. На полпути обернулся.

— Как он тебе?

Я подумал.

— Он говорил мне гадости каждые десять минут.

— Значит, он был хороший коп. — Томпсон кивнул и сел в машину.

Закончив осмотр, я позвонил Дэйву из автомата на заправке «Эссо» в Маклине, в половине седьмого. Цены на табличке у колонок за неделю поднялись на два цента, сорок один и девять десятых за галлон обычного. Под табличкой кто-то от руки приписал: «По десять галлонов в руки».

Дэйв ответил на втором гудке, он явно не спал.

Я рассказал ему все. Про гильзы, револьвер и след шины без выемки. Про блокнот не упомянул.

Дэйв долго молчал.

— Двадцать седьмая, — сказал он наконец. — Я в пятницу днем видел ее в гараже. С глиной в колесах.

— Знаю.

— Итан, я один об этом знаю. Ну, еще ты. И Галлахер, но он не понял, что видел.

— Вот и пусть так останется. Никому не говори. Ни Томпсону, ни Моррису, ни жене.

— Жене я и так ничего не рассказываю. — Пауза. — А Томпсону почему нет?

— Потому что вчера утром о машине номер двадцать семь знали трое. А к вечеру на ней уже стоят новые шины.

Дэйв не ответил. Я слышал, как он дышит в трубку.

— Понял, — сказал он. — Тогда я тоже ничего не знаю.

Позвонив, я отправился по следам Локхарта. Дом Бракена стоял на тихой улице в Маклине, в миле от того места на Джорджтаун-пайк.

Одноэтажный, кирпичный, с белыми колоннами у крыльца, с гаражом на две машины и с лужайкой, засыпанной дубовыми листьями. Почтовый ящик на столбике у дороги, с фамилией, выведенной белой краской.

Такие дома строили в шестидесятых для чиновников средней руки, по двадцать восемь тысяч долларов за штуку.

Мусор в этой части округа Фэрфакс вывозит частная компания по понедельникам. Это я узнал у соседа Бракена через дорогу днем, когда ходил по улице с блокнотом и спрашивал, не видел ли кто ночью пикап с отбитой фарой.

Сосед, отставной полковник в клетчатой фланелевой рубашке, сгребал листья и охотно рассказал про браконьеров, мусорщиков, цену на мазут и про то, что если Никсон просит держать дома шестьдесят восемь градусов, пусть сам первый и мерзнет.

В понедельник в пять двадцать утра я стоял у дома Бракена.

Два оцинкованных бака у края дорожки, с крышками, прижатыми камнем от енотов. В доме темно. Мусоровоз «Интернешнл» с ревом пролетел по соседней улице, я слышал, как гремят баки.

У меня в багажнике лежали два пустых пакета из плотной зеленой бумаги, такие же, как у Бракена в баках. Я заранее посмотрел, что тут да как в субботу.

Нужно, чтобы баки не стояли пустыми. Пустой бак в понедельник утром заметит любой хозяин, а полный не заметит никто.

Я открыл первый бак, вынул пакет, сунул на его место свой, набитый мятыми газетами, и прижал крышку камнем. Со вторым сделал то же самое. Все заняло меньше минуты.

Мусоровоз подошел к дому Бракена через восемь минут после того, как я отъехал за угол.

Разбирал я мусор у себя в гараже, на расстеленном брезенте, в резиновых перчатках. Брут сидел у двери и смотрел на меня с осуждением. Кассия ушла в дом сразу, едва почуяла запах.

Картофельные очистки. Банки из-под собачьего корма, хотя собаки у Бракена я не видел. Пустая бутылка виски «Катти Сарк». Субботний номер «Стар-Ньюс». Обертки от сигарет «Винстон», четыре пачки. Чек из «Джайант» на продукты, пятница, семнадцать долларов сорок центов. Сломанная лампочка.

На дне второго пакета, слипшаяся с кофейной гущей, лежала тонкая бумажная полоска красного цвета, складчатая, как гармошка.

Копирка от авиабилета.

В авиакомпаниях билеты выписывают от руки, в несколько слоев. Купон пассажира, перевозчика и агентства, а между ними копирка, красная или синяя.

Пассажир обычно выдирает копирку, чтобы не пачкать пальцы, и выбрасывает. На ней остается все, что агент написал на верхнем листе. Только зеркально.

Я отделил копирку от гущи, расправил на стекле и поднес к зеркалу над верстаком.

Буквы читались с трудом, местами смазанные, но читались.

BRACKEN/R MR.

MEXICANA. MIA — MEX.

15 NOV.

Ниже, отдельной строкой, рейс Вашингтон — Майами. «Истерн», тот же день, утром.

Пятнадцатое ноября. Четверг. Через три дня.

Финч, Бракен, Мехико.

Локхарт что-то увидел в субботу вечером, у этого дома или по дороге к нему. Увидел и записал, поставив знак вопроса. А через несколько часов кто-то выстрелил в него на глиняной обочине перегородив дорогу.

Я сфотографировал копирку в зеркале, потом напрямую и наконец через синий светофильтр. Положил в конверт и запечатал. Конверт сунул в блокнот Локхарта.

Все остальное сложил обратно в пакеты и в тот же вечер вывез на городскую свалку в Лортоне.

В понедельник я встретил Финча в коридоре пятого этажа.

Я шел из отдела кадров, где подписывал бумаги о смерти Локхарта как сотрудник, последним видевший его на службе. Финч шел навстречу от лифтов.

Пальто на руке, темно-серый костюм, белая рубашка с жестким воротником. В петлице крохотный значок в виде флага. Он шел неторопливо, будто гулял.

За ним, на полшага сзади, шел высокий светловолосый мужчина лет тридцати пяти с папками под мышкой. Широкие плечи, хороший костюм, приятное открытое лицо. Он улыбался.