Последний танец - Ольга Ружникова

Жив он сейчас или все-таки уже не совсем?

Последний скрывшийся в густом лесу Охотник… и яростный шум смертельной борьбы в чаще. Твари из Великой Реки все-таки напали. Полутвари, но они ничуть не безопаснее. И не добрее.

Что ж, Евгений уж точно не собирался выручать тех, кто завел в ловушку и бросил на произвол судьба и его самого, и его спутников.

Галера уже приблизилась. На ее носу Евгений разглядел высокого, еще крепкого старика с морщинистым, обветренным лицом, просоленным всеми морскими ветрами. Кто бы это ни был, но точно не герцог Грегори.

— Дедушка Георг! — в голосе и взгляде Арабеллы — радости и изумления поровну. Будто уж этого-то она не ждала никак.

Евгений — тоже. Последнее, что он слышал о свергнутом короле Аравинта, — это что его хватил удар и разбил почти полный паралич. И во главе последней Галеры Грегори его поставил, потому что больше было уже вообще некого. Лучше такой шанс, чем никакого.

Но вряд ли кто всерьез верил в выживание плывущих на Проклятой Галере Георга Аравинтского.

Могла ли ошибиться Арабелла? Сомнительно. А значит, еще одна пропавшая в море Галера — нашлась.

Если… если, конечно, ее пассажиры уже не вошли в число экипажа.

В любом случае, выбора не осталось. Либо взойти на борт Проклятой Галеры, либо умереть в Гиблых Землях. Рано или поздно.

Твари из местной Реки никуда не уйдут.

Выбор Арабеллы еще недавно был шире, чем у спутников, но она лишь горько усмехнулась:

— Лучше пусть мое дитя родится на борту этого корабля, чем на Гиблых Берегах.

Глава девятая.

Эвитан, Лютена.

Странный сон о соленом плеске волн, смертельном бое и кораблях под черным парусом.

Сон пленной чайки, что мечтает вновь расправить крылья. Сон илладийки в золотой клетке.

Неслышный смех. Плавные, танцующие движения. Здравствуй, Дева-Смерть. Давно тебя не было.

Сияет в черни небес серебристая луна. Мирно спит Виктор. Ледяной взгляд звезд — равнодушен и неподвижен.

И тишина — будто тоже мерно звенит в такт смеху Девы-Смерти. Той, что не может не улыбаться.

Говорят, когда не везет уже со вторым браком, дело не в мужчинах.

— Станцуешь со мной? — усмехается Вечно Смеющаяся темная богиня-ичедари.

— Боюсь, мне не до танцев, — Элгэ устало поджала под себя ноги на краю брачного ложа. — Да и ты не бываешь доброй вестницей.

— Илладийка отказывается танцевать, — всё та же до боли знакомая усмешка. — Разве ты уже мертва?

— Может, мы уже все мертвы. Я бы не удивилась.

— Да, ты почти умирала, я — совсем, так что и это верно.

— Ты пришла, потому что тебе стало скучно? — Элгэ никогда прежде в кошмаре не приснилось бы так шутить с Девой-Смертью.

В Квирине на ночной Змеиной Арене она была полубезумна. А сейчас, увы, не только в своем уме, но даже трезва.

Искушение утопить нынешнюю реальность в вине есть, но смысла в этом нет? Не поможет и ничего не исправит, а хуже сделает.

И слишком уж много кошмаров завелось в ее нынешней жизни. Собственно, та вообще превратилась в один большой бесконечный кошмар.

Всё равно что победить сотни и тысячи врагов, а потом по собственной беспечности построить дом на топком болоте. И слишком поздно заметить, что уже увяз в гнилой трясине. Она уже плещется у твоего сердца и подбирается к глотке. А вырываться — слишком поздно. Ты еще жив, еще дышишь, но твои руки и ноги уже в ледяной хватке болота.

Элгэ даже вернулась к творчеству и написала парочку пьес. И уже плевать, что ни одну из них ни за что не поставят в благословенные времена Виктора Великого — ни в одном театре. Во-первых, потому что драматург — женщина. Во-вторых, потому что такого и от мужчины бы уже не потерпели.

Впрочем, не исключено, что театров скоро тоже не останется. Новый советник Виктора — епископ из леонардитов. И он уже заявил, что это непростительное оскорбление заветов предков — позволять женщинам играть в театре. А еще хуже — вернуть тогда мужчинам право играть женские роли, как в старину. Это уже и вовсе — непростительная мерзость.

Так что женских ролей теперь в пьесах не будет вовсе.

Одна радость: представлять, как посмеялись бы над сюжетами Элгэ Алексис и Кармэн. И точно поставили бы в Вальданэ.

Еще было весело, когда черновой вариант (точнее, пару довольно безобидных листов от него) нашел Виктор. Бешено орал, что такое не поставили бы даже в гнилых, развратных Квирине с Мидантией.

На этом месте хотелось уже хохотать безудержно. Насчет прежней Квирины Элгэ бы согласилась с характеристикой, но нынешняя — под властью леонардитов! — еще Виктору пару очков вперед подарит — по части «праведности». У них в Ордене опыт — длиннее и обширнее.

А вот обозвать развратной и распущенной страной насквозь консервативную Мидантию…

Борис Самодур и Узурпатор, наверное, в гробнице от возмущения флигелем вертится. Все каменные стены истер.

Как Элгэ хочется стереть часть собственной жизни. Где она сказала Виктору «да». Где помогла ему получить престол Эвитана.

И лучше не представлять, что сказали бы многочисленные поколения Зордесов. Гораздо больнее ощущение, насколько был бы разочарован в сыне Алексис.

А Кармэн бы страдала. И Белла…

— Ты его любила, — не спросила, а констатировала Дева-Смерть. — Своего свекра.

А как его, такого — яркого, привлекательного, смелого, воплощенное пламя летнего костра! — можно было не любить?

— Он тогда еще не был моим свекром. Только… учителем и старшим другом. Но да, я любила его. Возможно, это единственное настоящее, что было в моей жизни, — с горечью признала Элгэ.

Еще паршивее осознавать, что ничего другого не только не было, но и вряд ли уже будет. Но эту горечь Элгэ в себе задавит. Сама виновата. Сама ложе стелила, самой и ложиться. Сама дрова сухие складывала, сама поджигала, самой и гореть теперь.

Ничего не происходит мгновенно. Этот путь состоял из тысяч шагов, и все их сделала она сама.

Дорогая, ты — королева. И у тебя выбор был. В отличие от тех, у кого его не было и нет.

Так скажи, этот город и эта страна недостаточно страдали при предыдущих королях, что ты помогла взвалить им на шею еще и нынешнего?

Наверное, это и помешало ей заглянуть в кувшин с вином. Слишком