Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Я не могу выключить.

Семён поставил ведро у двери, сел на стул, где до этого сидела Ирина, и положил синюю машинку на тумбочку рядом с роботом без ноги.

— А ты пробовал смотреть не кино, а комнату?

— Как это?

— Вот так. Смотри. Не в голове. Снаружи. Стена. Лампа. Стакан. Робот-инвалид. Доктор, который делает вид, что он строгий, а сам сейчас думает, не выгнать ли меня.

— Я не думаю, — сказал Павел.

— Значит, уже передумали. Прогресс.

Тимур всё-таки улыбнулся. Очень слабо, краем губ. В детском отделении такие улыбки нужно было заносить в карту крупнее температуры.

— Смотри на комнату, — продолжил Семён. — Ночь не любит, когда её рассматривают. Она хочет казаться большой и бесконечной. А ты смотришь: окно, батарея, лампа, старый дежурный, усталый доктор, стакан воды. И ночь становится меньше.

— А мама?

— Мама тоже в комнате. Не в твоей голове. Она вышла поплакать, потому что любит тебя и боится. У взрослых любовь часто течёт через глаза. Плохо придумано, но что есть.

Павел посмотрел на Семёна. Слова были простые, почти грубые, без умных терминов, но Тимур слушал так, как не слушал бы психолога с папкой и мягким голосом. Потому что Семён не пытался сделать страх милым. Он говорил с ним как с настоящим предметом. Как с табуреткой, которую можно переставить. Или хотя бы обойти.

— А Бог боится? — спросил Тимур.

Вопрос упал в палату тихо, но тяжело. Павел внутренне напрягся. Он уже знал: если Семёну дать такой вопрос, тот обязательно уйдёт не туда, куда нужно. Или, наоборот, слишком туда.

Семён задумался. Не притворился, что задумался, а действительно посмотрел куда-то в сторону окна, где ночь липла к стеклу мокрым лбом.

— Бывало, — сказал он.

— Когда?

— Когда люди впервые придумали ночь.

Тимур нахмурился.

— Люди не придумывали ночь.

— Тогда кто?

— Земля крутится.

— Вот видишь, доктор, — сказал Семён Павлу. — Ребёнок образованный. Сейчас мне всё испортит.

Павел молчал. Тимур ждал.

— Ладно, — сказал Семён. — Земля крутилась, как ей положено, солнце уходило, всё честно. Но люди посмотрели на темноту и испугались. Решили: если не видно, значит там обязательно кто-то есть. Зверь. Чужой. Смерть. Или собственная мысль, что ещё хуже. И вот сидят они в пещере, прижались друг к другу, огонь трещит, ребёнок плачет, взрослые делают вид, что не боятся, а Бог смотрит на это и думает: «Ну вот. Я хотел им дать отдых, а они из отдыха сделали ужас».

— И что он сделал?

— Сам зашёл в темноту.

— Зачем?

— Проверить, правда ли она такая страшная.

— И?

— Страшная. Но жить можно.

Тимур моргнул.

— Бог тоже сидел в темноте?

— Сидел. И понял, что темнота становится другой, когда рядом кто-то дышит.

— А если я усну, мама будет одна, — сказал Тимур.

— Не будет, — сказал Семён.

— Откуда вы знаете?

— Я посижу.

Павел резко посмотрел на него.

— Семён, у вас есть работа.

— Есть. Сидеть.

— У вас есть обязанности.

— Вот эта сейчас главная.

— Вы не можете просто сидеть с каждым пациентом.

— Конечно. С каждым не могу. С этим могу.

— Вы уснёте? — спросил Тимур.

— Нет.

— А если уснёте?

— Тогда доктор будет смотреть на меня с таким лицом, что я проснусь от стыда.

Тимур снова улыбнулся. Потом посмотрел на Павла.

— А вы тоже посидите?

Вопрос был маленький и подлый. Дети умеют задавать такие вопросы без всякого злого намерения. Просто попадают туда, где взрослый не закрыл дверь.

— У меня обход, — сказал Павел автоматически.

Тимур кивнул. Не обиделся. Просто принял взрослую правду: у врачей всегда обход, у мам всегда слёзы в туалете, у детей всегда приходится как-то самим.

И в этот момент Павлу стало стыдно. Не красиво, не высоко, не так, как пишут в книжках, где герой всё понимает под музыку. Стыдно было телесно, неприятно, как будто он вышел из дома в чужом пальто и только сейчас заметил. Он подумал о старике Селиванове. О Лидии Аркадьевне с красными губами. О сообщении Ольге, на которое она пока не ответила. О том, что вся его жизнь за последние годы состояла из фразы «у меня обход». У меня смена. У меня пациенты. У меня нет времени. У меня ответственность. У меня документы. У меня усталость. У меня, у меня, у меня. И нигде в этом «у меня» не оставалось самого человека.

— Десять минут, — сказал Павел.

Семён посмотрел на него.

— Ого.

— Не начинайте.

— Я молчу.

— У вас плохо получается.

Павел сел на стул у стены. Не рядом с Тимуром — рядом уже сидел Семён. А чуть в стороне, так, чтобы мальчик видел: взрослые правда остались. Не один. Не вместо мамы, не вместо страха, не вместо операции, не вместо боли. Просто остались.

Через минуту вернулась Ирина. У неё было влажное лицо, но она успела умыться, и только красные глаза выдавали туалетный шторм. Она остановилась в дверях, увидев картину: санитар сидит у кровати её сына, врач сидит у стены, Тимур лежит тихо и держит в руке синюю машинку.

— Что происходит? — спросила она шёпотом, потому что в детских палатах взрослые автоматически начинают шептать, даже когда ребёнок не спит.

— Мы уменьшаем ночь, — сказал Семён.

Ирина посмотрела на Павла. Тот пожал плечами.

— Медицински не подтверждено, но пока работает.

Она подошла к кровати.

— Тим?

— Мам, — сказал он, — ты можешь плакать. Только не в туалете.

Ирина застыла. Словно ребёнок открыл дверь в комнату, где она прятала весь свой страх, и теперь стоял на пороге с фонариком.

— Я не хотела тебя пугать.

— Я всё равно слышу.

— Прости.

— Ты не виновата.

— И ты не виноват.

Она сказала это слишком быстро, и Павел понял, что эта фраза давно стояла у неё в горле, но не находила выхода. Тимур посмотрел на неё серьёзно.

— А кто виноват?

Вот оно. Детское желание найти ответственного. Если виноват кто-то один, значит, мир ещё устроен. Если никто — тогда страшнее. Взрослые тоже не любят «никто». Поэтому придумывают судьбу, врачей, Бога, государство, бывших, начальников, самих