Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

Ирина села на край кровати. Взяла его руку очень осторожно, не задевая катетер.

— Никто, — сказала она.

Тимур нахмурился.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказал Павел.

Мальчик посмотрел на него.

— Иногда плохое случается не потому, что кто-то плохой, — продолжил Павел. — И не потому, что ты не уснул. Не потому, что мама плакала. Не потому, что врач где-то ошибся. Иногда случается, и мы потом очень хотим найти кнопку, на которую кто-то нажал. Но кнопки нет.

— Тогда как это остановить?

Павел молчал. Этот вопрос был выше его образования, опыта, бессонных смен и всех конференций, где люди в пиджаках показывали слайды про новые методы.

— Не всегда можно остановить, — сказал он наконец. — Но можно не оставаться одному.

Семён чуть заметно кивнул. Павел заметил и раздражённо подумал: не надо мне ваших молчаливых пятёрок, старый вы коридорный пророк. Но где-то глубже, под раздражением, ему стало чуть спокойнее. Как будто он сам впервые сформулировал то, что давно знал, но не умел применять.

Ирина заплакала. Не громко. Просто слёзы пошли по лицу, а она больше не отвернулась. Тимур смотрел на неё внимательно, испуганно, но уже не так, как сторож. Он не пытался приказать её слезам остановиться. Он просто держал её за руку. Маленькая рука, большая усталость.

— Мам, — сказал он. — Я посплю чуть-чуть. Но ты не уходи.

— Не уйду.

— И он? — Тимур кивнул на Семёна.

— Он тоже посидит, — сказал Семён.

— И доктор?

Павел посмотрел на часы. Потом на дверь. Потом на Ирину. Потом на мальчика.

— Десять минут, — повторил он.

— Вы уже говорили.

— Значит, теперь пять.

— Нет, — сказал Тимур. — Десять.

Павел вздохнул.

— Ладно. Десять.

Тимур закрыл глаза. Сначала не по-настоящему — так дети проверяют, не исчезнет ли мир. Веки дрожали. Он открывал один глаз, смотрел: мать здесь, санитар здесь, доктор здесь. Закрывал снова. Ирина гладила его пальцы. Семён сидел неподвижно, словно старый деревянный святой, которого забыли поставить в церковь и отправили мыть больничные полы. Павел сидел у стены и слушал дыхание мальчика. Неровное сначала. Потом тише. Потом глубже. В детском отделении сон ребёнка иногда звучит как перемирие, подписанное на салфетке: ненадолго, но хоть так.

Минут через семь Тимур уснул.

Никто не двигался. Взрослые всегда боятся спугнуть детский сон, как птицу, которая и так села на подоконник из последних сил. Ирина прикрыла рот рукой. Не чтобы спрятать слёзы — теперь уже чтобы не всхлипнуть громко. Павел встал медленно. Семён тоже поднялся, но остался у кровати.

— Я посижу, — сказал он тихо.

— Вам правда нельзя, — так же тихо сказал Павел, но уже без злости.

— Мне многое нельзя. Я выбираю.

— Хорошо, — сказала Ирина вдруг. — Пожалуйста. Если можно. Я только схожу умоюсь. И вернусь. Я правда вернусь.

Семён кивнул.

— Идите. Только плачьте уже не в туалете, а где-нибудь с окном. Человеку полезно видеть небо, когда из него течёт лишняя боль.

Ирина посмотрела на него странно. Не как на санитара. Не как на сумасшедшего. Как на человека, который вдруг разрешил ей то, чего она сама себе не позволяла: быть живой рядом с сыном, а не железной мамой с пакетом документов. Она вышла.

Павел и Семён остались у кровати. Тимур спал. Синяя машинка лежала у него в ладони. Робот без ноги стоял на тумбочке, накренившись, как раненый солдат. За окном дождь почти закончился. Только редкие капли ползли по стеклу, отражая городские огни.

— Вы хорошо сказали, — произнёс Семён.

— Что именно?

— Про то, что не всегда можно остановить, но можно не оставаться одному.

— Не записывайте меня в мудрецы.

— Рано. Вам ещё работать и работать.

— Над собой?

— Над людьми. Над собой вы и так без передышки работаете, только всё время не в ту сторону.

Павел посмотрел на спящего Тимура.

— Его надо было успокоить.

— Нет, доктор. Его надо было не обманывать.

— У вас всё просто.

— Простое не значит лёгкое.

В коридоре прошла медсестра, увидела спящего мальчика, показала Павлу большой палец. Он чуть заметно кивнул. В другое время это показалось бы смешным: врач получает одобрение за то, что ребёнок уснул. Не операция, не диагноз, не точное назначение, не спасение. Просто ребёнок уснул. Но сейчас именно это и было работой. Может, не всей, но той частью, которую медицина постоянно забывала включить в расписание.

— Семён, — сказал Павел.

— Да?

— Вы сказали ему, что Бог боялся темноты.

— И что?

— Это не совсем богословски точно.

Семён посмотрел на него с искренним интересом.

— А вы специалист?

— Нет.

— Тогда не мешайте Богу быть ребёнку понятным.

Павел усмехнулся.

— Вы невозможный.

— Я дежурный.

— Это, по-вашему, объясняет всё?

— Нет. Но экономит время.

Павел вышел из палаты. В коридоре его догнала Ирина. Лицо у неё было умытое, мокрое, беззащитное, но уже не такое каменное. Она держала в руках бумажный стаканчик с водой и никак не могла вспомнить, зачем он ей.

— Доктор.

— Да?

— Спасибо.

— Он просто уснул.

— Нет, — сказала она. — Вы понимаете.

Павел не был уверен, что понимает. Но кивнул. Иногда людям не нужно, чтобы ты понимал. Им нужно, чтобы ты не спорил с их благодарностью.

— Вам тоже надо поспать, — сказал он.

— Я попробую.

— Не «держаться». Именно поспать.

Она посмотрела в сторону палаты.

— Я боялась, если расслаблюсь, всё рухнет.

— Рухнувшее от вашего сна не зависит.

— А от чего зависит?

Павел хотел сказать: от состояния, от послеоперационного периода, от организма, от наблюдения, от показателей. Но всё это было не тем.

— От многого, — сказал он. — Но не только от вас.

Ирина кивнула. Ей, кажется, было трудно принять эту мысль. Матери вообще плохо принимают мысль, что мир не держится на их напряжённых плечах. Они могут падать от усталости, ненавидеть всех, забывать поесть, плакать в туалете, но внутри всё равно верить: если я ослабну, ребёнок исчезнет. Павел вдруг подумал о своей матери. Надо бы позвонить. Мысль была короткая, неприятная. Он сразу попытался отложить её в привычное место —