Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Ешьте уже, — сказал Семён за спиной.

Павел даже не вздрогнул.

— Вы следите за мной?

— Нет. Вы просто всё время стоите там, где вас проще найти.

— У автомата?

— У своих заменителей жизни. Кофе, работа, раздражение, усталость. У каждого свои автоматы.

Павел откусил яблоко. Оно оказалось кислым. Очень. Он поморщился.

— Кислое.

— Живое часто кислое.

— Вы когда-нибудь говорите нормально?

— Я сейчас нормально сказал.

Павел стоял с яблоком в одной руке и плохим кофе в другой. За стеной кто-то плакал. В соседнем коридоре смеялась медсестра. Из палаты Лидии Аркадьевны не доносилось ничего. В кармане Павла завибрировал телефон. Сообщение от Ольги: «Ты сегодня приедешь за вещами?» Он посмотрел на экран. Обычно он бы убрал телефон, отложил, не ответил, оставил это на потом, на вечер, на выходной, на тот чудесный день, когда внутри будет достаточно сил быть человеком, а не должностью.

Он набрал: «Да. И можно я сначала поговорю с тобой? Не о вещах».

Палец завис над отправкой.

Семён стоял рядом и молчал.

Павел нажал.

Сообщение ушло.

Ничего не произошло. Не разверзлось небо. Не заиграла музыка. Больница не стала светлее. Автомат не выдал нормальный кофе. Лидия Аркадьевна не выздоровела. Селиванов не воскрес и не дозвонился дочери. Всё осталось на своих местах: коридор, лампы, линолеум, люди, страх, усталость, яблоко с кислым соком на языке.

Но Павел вдруг понял: иногда жизнь возвращается не большим смыслом, не озарением, не голосом с небес. Иногда она возвращается сообщением, которое ты наконец не перенёс на утро.

Он посмотрел на Семёна.

— Довольны?

Санитар пожал плечами.

— Я тут при чём?

— Конечно.

— Правда. Это вы нажали.

Павел хотел съязвить, но не стал. Откусил яблоко ещё раз. Оно всё ещё было кислым. Но уже не казалось плохим.

В детском отделении Павел Сомов всегда чувствовал себя хуже, чем в морге. В морге хотя бы никто не смотрел на тебя с надеждой. Там всё было решено, оформлено, пронумеровано, перевязано бирками и холодом, и человек, если можно так сказать, уже переставал требовать от врача невозможного. В детском же отделении невозможное бегало по коридору в носках с динозаврами, плакало в процедурной, держало плюшевого зайца за ухо, спрашивало, когда домой, и смотрело так, будто взрослые действительно знают, как устроен мир, просто временно забыли пароль. Павел не любил эти взгляды. Не потому, что был жестоким. Как раз наоборот. Жестоким легче. Жестокий человек входит в детскую палату, видит маленькое тело под большим одеялом, говорит «наблюдаем» и идёт пить чай. У Павла внутри ещё оставалось место, куда детский страх попадал без очереди. Он это место ненавидел и поэтому старался держаться с детьми сухо, быстро, профессионально. Дети, к его сожалению, почти всегда понимали больше, чем взрослые думали.

Тимур не спал третью ночь. Ему было восемь, хотя из-за худого лица, торчащих ушей и слишком внимательных глаз он казался то младше, то старше, смотря как падал свет. У него была послеоперационная слабость, шов, температура, тонкие руки, на одной из которых стоял катетер, и упрямство человека, который решил охранять мир собственными веками. Лежал он в палате у стены, на кровати с железной спинкой, укрытый одеялом до подбородка. Рядом сидела мать — Ирина, тридцать с небольшим, но больничные ночи уже сняли с неё всё, что обычно помогает женщине выглядеть тридцать: волосы собраны в тугой хвост, лицо без косметики, губы обкусанные, под глазами тёмные круги, на коленях пакет с вещами, в руке телефон, который она не выпускала, как будто в нём была не связь, а разрешение не развалиться. На стуле рядом висела детская куртка с жёлтым капюшоном. На тумбочке лежал пластиковый робот без одной ноги, книжка с наклейками, банан, потемневший с одного боку, и стакан воды, в котором плавал маленький пузырёк воздуха. Ночью даже вода в больнице выглядела больной.

— Он не спит, — сказала Ирина, когда Павел вошёл. — Совсем. Глаза закрывает на минуту и сразу открывает. Я ему говорю: Тим, надо спать. А он смотрит и молчит. Может, у него что-то с головой? Может, после операции? Может, это осложнение?

Павел посмотрел на мальчика. Тимур смотрел на него в ответ. Очень серьёзно. Так смотрят дети, которым взрослые уже несколько раз соврали «не будет больно», «быстро», «мы рядом» и «ничего страшного». У детей маленький рост, но память на предательство у них взрослая.

— Тимур, — сказал Павел, — болит?

Мальчик мотнул головой.

— Тошнит?

Он снова мотнул.

— Дышать трудно?

— Нет.

— Почему не спишь?

Тимур посмотрел на мать. Ирина сразу выпрямилась, как будто её вызвали к доске.

— Он просто боится, наверное. Тим, скажи доктору. Доктор хороший.

Павел почти поморщился. Фраза «доктор хороший» всегда звучала как начало плохой сделки. Хороший доктор сейчас сделает больно, хороший доктор сейчас поставит укол, хороший доктор сейчас уйдёт, потому что хороших докторов не хватает на всех. Тимур это тоже понял. Он отвернулся к окну. За окном была тёмная больничная ночь. В стекле отражалась палата: кровать, мать, врач, лампа над дверью, детский робот без ноги. Если долго смотреть в такое окно, можно решить, что настоящая жизнь осталась не снаружи, а внутри отражения, только туда не пускают.

— Я не хочу, — сказал мальчик.

— Что именно?

— Спать.

— Почему?

— Потому что мама тогда плачет.

Ирина открыла рот и закрыла. Павел перевёл взгляд на неё. Она попыталась улыбнуться, но улыбка рассыпалась сразу, как дешёвое печенье в кармане.

— Тим, ну что ты говоришь. Я не плачу. Просто глаза устают.

— Ты плачешь в туалете, — сказал Тимур. — Вода шумит, но я слышу.

В палате стало так тихо, что Павел услышал, как в коридоре кто-то везёт тележку с бельём: колёса цеплялись за стык линолеума через каждые два метра, как сердце, которое сбивается на ровном месте. Ирина опустила голову. Она всё ещё держала телефон, но пальцы теперь сжимали его так, будто телефон был виноват.

Павел мог сказать что-нибудь правильное. Например: «Дети очень чувствительны к состоянию родителей». Или: «Вам нужно сохранять спокойствие». Или: «Он должен отдыхать». Всё это было