Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Понятно, — сказал Павел.

— Что понятно? — спросила Ирина слишком быстро.

— Он не спит не потому, что у него послеоперационное осложнение. Он вас охраняет.

Мальчик посмотрел на Павла. Взгляд изменился. В нём было: наконец-то взрослый сказал вслух то, что все делают вид, что не видят.

— Я не охраняю, — сказал Тимур.

— Нет?

— Я просто смотрю.

— На кого?

— На маму.

Ирина вдруг встала.

— Можно я выйду на секунду?

— Да, — сказал Павел.

Она вышла слишком быстро. Дверь закрылась, но не до конца, оставив тонкую щель света. Павел остался с мальчиком. Детская палата ночью была совсем не детской. Днём её пытались обмануть наклейками на стенах, занавесками с медвежатами, цветными пластиковыми стаканами, игрушками, которые волонтёры приносили мешками, как гуманитарную помощь нормальности. Ночью всё это сдавало позиции. Медвежата на занавесках становились бледными, игрушки — сиротливыми, стены — теми же стенами, что и в любом отделении, только с попыткой улыбнуться.

— Ты давно не спишь? — спросил Павел.

— Не знаю.

— Считать устал?

— Я считаю лампочки.

— Сколько насчитал?

— Тридцать две. Но одна мигает, поэтому её можно не считать.

— Почему?

— Она сама не знает, работает или нет.

Павел невольно усмехнулся. Хорошая формулировка. Про половину взрослых в этой больнице можно было сказать то же самое.

— А если ты уснёшь, что случится?

Тимур молчал.

— Мама будет плакать?

— Да.

— И что?

Мальчик нахмурился.

— Ей будет плохо.

— Ей и сейчас плохо.

— Но если я смотрю, она держится.

Павел сел на край соседней пустой кровати. Обычно он не садился. Сесть — значит признать, что разговор не закончится за двадцать секунд. Сесть — это маленькое обещание. Врачи берегут ноги, время и обещания. Но сейчас сел. Металлическая сетка под матрасом жалобно скрипнула, как старик, которому наступили на воспоминание.

— Тимур, ты не можешь держать маму глазами.

— Могу.

— Нет.

— Вы не знаете.

— Знаю.

— Вы не мама.

— Нет, — сказал Павел. — Я не мама. Я даже не очень хороший специалист по мамам.

Тимур изучал его, как изучают нового взрослого: можно ли ему верить, не опасен ли, не начнёт ли сейчас сюсюкать. Павел не сюсюкал. Он вообще не умел говорить с детьми тем голосом, которым взрослые портят даже слово «конфета».

— Моя мама тоже плакала, — сказал Павел неожиданно для самого себя.

Тимур чуть приподнялся на подушке.

— Когда вы болели?

— Когда я был маленьким и заболел воспалением лёгких. Ночью просыпался и видел, как она сидит на кухне. Думала, что я сплю. Плакала тихо. У взрослых есть такая глупая идея: если плакать тихо, дети не услышат.

— А вы слышали?

— Конечно.

— И что делали?

— Делал вид, что сплю.

— Почему?

Павел посмотрел на окно. Там отражалось его лицо. Усталое, тёмное, чужое. После смерти Селиванова и разговора с Лидией Аркадьевной отражения вообще стали неприятной вещью. Слишком много говорили без разрешения.

— Потому что боялся, что если она увидит, что я слышу, ей станет ещё хуже.

Тимур задумался.

— Вы тоже охраняли.

— Похоже.

— Помогло?

Павел хотел сказать «нет». Но это было бы не совсем правдой. В детстве многие бесполезные вещи кажутся помощью, и, может быть, только поэтому человек вообще доживает до взрослости: потому что когда-то лежал в кровати, делал вид, что спит, и думал, что своим дыханием держит мать на кухонном стуле.

— Ей, наверное, нет, — сказал Павел. — Мне тогда казалось, что да.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что детям нельзя работать взрослыми.

Тимур отвернулся. Маленькое лицо стало упрямым.

— А если больше некому?

Вот на это у Павла не нашлось ответа. Потому что иногда действительно некому. Отец ушёл. Бабушка далеко. Друзья присылают сообщения «держись». Родственники советуют «не раскисать». Врачи заняты. Мать сидит у кровати и ломается так тихо, как умеют ломаться женщины, которым завтра всё равно надо кому-то звонить, что-то покупать, что-то подписывать, держать лицо, ребёнка и пакет с грязными футболками. И рядом лежит мальчик, который решил: если он закроет глаза, мир развалится окончательно.

В коридоре послышался голос Семёна:

— Вы опять дверь не закрыли. Сквозняк ходит, как родственник без бахил.

Павел обернулся. Санитар стоял в дверях с ведром. На этот раз без швабры. В руках у него была маленькая синяя машинка. Игрушечная, с облупленным боком.

— Вам сюда зачем? — спросил Павел.

— Машину нашёл.

— Где?

— Под батареей. Там вообще много чего лежит. Машины, фантики, потерянные надежды, одна пуговица и чей-то февраль.

Тимур посмотрел на машинку.

— Это не моя.

— Уже понятно, — сказал Семён. — Твоя бы не выдержала такого характера.

Павел вздохнул.

— Семён, здесь детское отделение.

— Я заметил. Тут взрослые тише врут.

Тимур вдруг спросил:

— А вы кто?

Семён вошёл в палату. Свет из коридора лёг ему на плечи и сделал его халат почти золотым по краю. В остальном он оставался обычным старым санитаром: серый свитер под белым халатом, усталое лицо, сильные руки, ботинки, которые видели слишком много линолеума.

— Дежурный, — сказал он.

— Врач?

— Нет.

— Тогда что дежурите?

— Ночь.

Мальчик подумал над этим с уважением. Дети лучше взрослых принимают странные должности. Взрослому скажи «дежурю ночь» — он начнёт уточнять график, ставку и трудовой договор. Ребёнок просто посмотрит: справляется ли человек с ночью или нет.

— А ночью страшно? — спросил Тимур.

— Конечно.

Павел хотел вмешаться: зачем говорить ребёнку «конечно», если ребёнок и так не спит третью ночь? Но Семён поднял палец, даже не глядя на него, как будто заранее услышал его врачебное возмущение.

— Страшно — это нормально, — сказал Семён. — Ненормально, когда взрослые ходят с лицами табуреток и говорят: «Ничего страшного». Страшного много. Просто не всё страшное хочет нас съесть.

Тимур смотрел внимательно.

— А что хочет?

— Нашу голову. Чтобы мы сидели в ней всю ночь и крутили плохое кино.

— У меня кино.

— Знаю.

— Откуда?

— По глазам видно. У тебя там третий сеанс подряд, без перерыва на мороженое.

Тимур почти улыбнулся, но сразу спрятал улыбку,