(не) Просто безбашенный - Максим Арх

К ближней канаве пробирались по кустам, волоча носилки по траве. Легли. Дорога была теперь в нескольких шагах.

Но необходимого нам разрыва не было. Колонна шла и шла. Одна машина проходила мимо и уходила вверх по склону, а из-за изгиба уже выползала следующая, за ней подводы, за подводами снова машины, и так нескончаемым потоком.

Мы лежали в кювете, и я чувствовал, как люди за моей спиной начинают нервничать. Кто-то ёрзал, а кто-то сквозь зубы поминал немцев и всю их немалую родню до седьмого колена. Солнце продолжало палить. Даже здесь, в тени кустов, стояла духота, и пот разъедал глаза.

А потом из-за поворота выкатилась телега, и за ней не показалось ничего.

Намечался разрыв, и, похоже, приличный.

— Приготовиться, — сказал я.

Проводил телегу взглядом, пока она не перевалила через пригорок, и махнул рукой.

Поднялись разом и, пригнувшись, рванули вперёд. Маша с Сидоренко выскочили на дорогу первыми. Мы вчетвером подхватили носилки и побежали следом — впереди Ковалёв с Гриньковичем, мы с Тяпушкиным позади.

Но на середине дороги мой напарник споткнулся. Нога у него попала в вымоину в полотне дороги, его повело в сторону, жердь выскользнула из пальцев, и носилки перекосило так, что Таранов съехал к самому краю.

И тут из-за изгиба донёсся нарастающий треск мотоцикла.

Я подхватил падающую жердь, крикнул Тяпушкину что-то нечленораздельное, и мы с ним одним рывком дотащили носилки до обочины. Ковалёв с Гриньковичем тянули спереди. Все вчетвером, вместе с носилками, мы скатились в дальний кювет, за полуторку, и тут же вжались в землю.

Таранов от тряски застонал. Маша, оказавшаяся рядом, тут же зажала ему рот ладонью.

— Тише… Тише… — зашептала она.

Одиночный, без коляски, BMW R12 выскочил из-за поворота. У водителя была видна сумка на боку, из чего можно было предположить, что это связной.

Я видел его в щель между кабиной перевёрнутого грузовика и землёй. Мотоциклист что-то сосредоточенно жевал на ходу и на обочину даже не глянул: так глубоко в своём тылу бояться ему было некого.

Треск прокатился мимо в нескольких шагах и начал удаляться. Мы лежали, пока он не стих совсем, и за эти секунды я успел пожалеть и о том, что повёл людей днём, и о том, что не взял себе передний край носилок.

— Надо было его шлёпнуть… — выдохнул Тяпушкин, так и не отдышавшись.

— Зачем? — не понял Гринькович.

— Так, а чего он жрёт, когда мы голодные? Проехал и даже не поделился.

Кто-то нервно засмеялся и тут же осёкся.

Маша уже склонилась над Тарановым: от падения повязка у него съехала на глаз, и открылась очень нехорошая рана. Девушка тут же принялась поправлять бинт.

— Ну чего, все отдышались? — осмотрев товарищей по несчастью, спросил я. — Давайте теперь немного в лес углубимся. Не в чащу, как раньше, но и не на виду будем.

За полуторкой начинался небольшой пологий подъём, а за ним березняк вперемешку с орешником. Носилки подхватили Ковалёв с Гриньковичем, и мы быстро втянулись под деревья.

Шум очередной колонны позади показал, что проскочили мы очень вовремя.

Стали углубляться в лес.

Но далеко не ушли — из кустов, что рядом с небольшим овражком, поднялись четыре фигуры.

— На землю! — рявкнул я и упал, уже ловя в прицел ближнего.

Рядом плюхнулся Тяпушкин. А вот остальные наши члены отряда так и остались стоять, хлопая глазами, разве что чуть выше подняли оружие.

Те четверо растерялись не меньше нашего. Винтовка была только у одного, у второго охотничье ружьё, а худой сутулый парень с краю почему-то поднял над головой топор.

Секунду никто ничего не делал. Потом тот, что с винтовкой, опустил ствол:

— Эй, мы свои…

Видя, что никто не стреляет, я привстал на колено, не выпуская его из прицела.

— Какие свои?

— Такие же, как и вы, — сдавленно ответил боец. Был он немолод, угрюм и зарос щетиной до самых глаз. И тут же добавил, уже со злостью: — Вы что, с ума сошли — средь бела дня через дорогу перебегать на виду у колонны⁈ Мы вот ночи ждём!

— Зачем? — поинтересовался я, поднимаясь и кивком приглашая Тяпушкина последовать моему примеру.

— Чтобы на другую сторону перебежать…

— Так я и спрашиваю: зачем? Что вам там делать? Там немцев больше, чем мух!

— Гм… А мы думали, там наши где-нибудь бой ведут, — вздохнул тот и покосился на носилки: — Это ваш командир?

— Секретная информация, пока не узнаем, кто вы и что вы.

Тяпушкин отряхнулся и отошёл на пару метров назад, встав за дерево.

«Молодец!» — отметил я в ожидании ответа на вопрос.

И ответ не заставил себя ждать.

— Мы… — Боец одёрнул гимнастёрку и выпрямился. — Ефрейтор Ярыгин. Кузьма Антонович. Триста семьдесят четвёртый стрелковый полк.

— Двадцать шестая дивизия? — уточнил Гринькович.

— Она.

— Соседи, значит, — протянул Семён Романович. — Мы из триста двенадцатого.

Ярыгин кивнул на своих:

— Это Серёга. А это Терентий.

Серёга оказался совсем молодым, вероятно, мне нынешнему ровесник. От каждого звука со стороны дороги он вздрагивал и оглядывался, а нож держал неловко: пускать его в ход ему явно не приходилось. Терентий был тот самый, с топором, — худой, сутулый, с запавшими щеками. Он сипло закашлялся в кулак, стараясь делать это потише, и, опустив топор, кивнул:

— Я.

— Мы в увольнительной были, — пояснил ефрейтор, не дожидаясь вопроса. — В субботу отпустили, а в воскресенье — вон оно как. Пока до части добирались, часть уже неизвестно где.

— А винтовка? — спросил я.

— В лесу нашли. И патронов при ней малость.

Я перевёл взгляд на четвёртого, который разительно отличался от троих красноармейцев.

Он всё это время стоял у берёзы, опустив ружьё стволами к земле. Был мужик старше остальных, лет пятидесяти, в стёганке, высоких сапогах, и выглядел заметно опрятнее всех нас, вместе взятых: выбрит, все пуговицы на месте. Двустволку он держал без всякой суеты, из чего можно было сделать вывод, что с этим ружьём прожил не один год.

— Дацкевич, — сказал он, заметив мой взгляд. — Игнат Степанович. Егерь здешний.

— Здешний — это откуда?

— Отсюда. — Он неопределённо кивнул куда-то себе за спину. — Дом там остался. Теперь у немцев.

Остальное рассказал Кузьма. Егерь наткнулся на них вчера в лесу, и те попросили его вывести их. Тот было согласился помочь, но потом впал в растерянность — оказалось, вывести бойцы его просили не куда-нибудь, а к своей части, что на юго-западе. Дацкевичу эта затея не понравилась, потому что он подозревал, что там уже может быть противник. Но спорить он не стал,