(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— А нас давно заметили? — спросил я у Дацкевича.

— С тех пор, как вы на той стороне по кустам ползать начали, — ответил он. — Я-то своих поглубже уложил, чтобы не видно было с дороги.

Я посмотрел на кусты, из которых они поднялись, и прикинул, каково это — уложить там троих, один из которых кашляет, а другой дёргается от каждого шороха. Выходило, что можно. Но только если очень хорошо знаешь, что делаешь.

«Грамотно, — отметил я. — К этому дядьке стоит присмотреться».

Егерь, похоже, думал обо мне то же самое.

Мы стояли напротив них, грязные и голодные, и разглядывали друг друга без особого доверия, но и без злобы. Один только Дацкевич выглядел отдохнувшим, одним словом — егерь, который привык передвигаться по пересечённой местности.

Голоса разбудили Таранова. Он зашевелился на носилках, и Маша помогла ему приподняться на локте. Политрук обвёл новых людей мутным взглядом и остановил его на Кузьме.

— Кто такие?

Голос у него был слабый, но спрашивал он так, что отвечать хотелось по форме.

— Ефрейтор Ярыгин, товарищ политрук! — Кузьма вытянулся и оправил гимнастёрку. — Со мной двое бойцов и егерь, местный.

Таранов помолчал, разглядывая их, и стал спрашивать — а они отвечали, и никто не подумал спросить в ответ. Красноармейцы признали единоначалие и командира.

Потом рука у политрука подломилась, и Маша осторожно опустила его обратно на носилки.

Ярыгин только теперь разглядел меня как следует. Взгляд его прошёлся по моему лицу, задержался на немецком оружие и снова вернулся к лицу. Что он видит, я понимал прекрасно: молодой, щуплый, с фрицевской машинкой на груди, а раскомандовался. Кузьма коротко глянул на Серёгу и буркнул себе под нос:

— Ишь ты…

Егерь Дацкевич разговоры разговаривать не стал.

— На восток отсюда не пройти, — сказал он, обращаясь не то ко мне, не то к политруку, который уже снова лежал с закрытыми глазами. — Дальше по всем дорогам немец идёт. А на запад идти вообще глупо — там точно враги. — Он с укоризной покосился на Кузьму, и тот отвёл глаза: поход на юго-запад, выходит, был его затеей. — Идти надо южнее. Там глушь и топи: немец туда не суётся, а оттуда уже можно пробовать повернуть на восток.

Я достал карту. Егерь и Кузьма подошли ближе.

— Трофейная? — догадался егерь.

— Ага.

Южнее дороги, там, куда показывал Дацкевич, на карте было аккуратно выведено «Sumpf», а рядом «unpassierbar».

— Болото, — перевёл я. — Непроходимо. Для машин.

— Для машин, — согласился егерь. — А человек пройдёт, если знает где.

— Погоди, — вмешался Гринькович и обратился ко мне. — Вань, ты ж сам говорил: у дороги держаться надо, а в глушь не лезть. Немец, мол, в глуши и ищет.

— Говорил, — кивнул я. — У дороги мы держались, чтобы до неё дойти. Дошли. А прямо на восток здесь не пустят, сами видели. Обойдём южнее, как местный товарищ предлагает, и повернём.

Гринькович пожевал губами, посмотрел на карту, потом на егеря и махнул рукой:

— Ну, южнее так южнее.

Двинулись от дороги вглубь, оставляя её позади и забирая к востоку всякий раз, когда лес это позволял. Дацкевич пошёл первым, не дожидаясь, пока его об этом попросят.

Идти большой группой оказалось и легче, и быстрее. А всё потому, что переносчики носилок теперь менялись чаще: все четверо без разговоров подменяли старую группу и брались за жердь.

Жара набирала силу. Гимнастёрки снова промокли насквозь, воздух под деревьями стоял неподвижно, дышать было тяжело. Но радовало одно — мошкара, донимавшая нас с утра, куда-то попряталась, и мы перестали колотить себя ладонями.

— Не забываем меняться, — напомнил я, отдав жердь Ковалёву.

Где-то в середине растянувшейся цепочки негромко, но так, чтобы было слышно, проворчал Кузьма:

— Мальчишка командует…

— Этот мальчишка сегодня ночью в одиночку пулемёт снял, — не оборачиваясь, отозвался Тяпушкин. — А ты где был, ефрейтор?

— Ты мне не тычь, — вскинулся Кузьма. — Я по званию…

— По званию ты в увольнительной, — огрызнулся Слава.

— Тихо оба, — остановившись, сказал я и напомнил: — Мы не на прогулке.

Перепалка оборвалась, но спиной я чувствовал, что для Кузьмы она не закончилась.

«Пусть ворчит, — решил я. — Лишь бы шёл».

Маша пару раз оглянулась на кашель Терентия, а потом пристроилась рядом с ним, послушала, как он дышит, и нахмурилась.

К полудню лес вывел нас к дороге. На этот раз к обычной лесной грунтовке, разбитой колёсами, с глубокими колеями, в которых засохла грязь. Уходила она на восток.

Мы с егерем переглянулись. Это была первая за день возможность повернуть туда, куда нам было нужно. Решили идти вдоль неё лесом, не выходя на открытое место.

Шли, может, с четверть часа, когда впереди застрекотала сорока.

Дацкевич остановился. Не говоря ни слова, взял меня за рукав и кивнул вперёд. Про сорок я кое-что слышал ещё в той жизни: сорока трещит, когда видит зверя или человека. Зверь по дороге среди бела дня ходить не станет.

Егерь сделал ладонью короткий жест к земле. Отряд, не дожидаясь команды, сошёл с обочины в густой подрост и, отойдя метров на пятьдесят, лёг.

Ждать пришлось недолго.

По дороге шли пленные. Человек двадцать, босые — сапоги с них сняли, должно быть, в первый же день. Многие были ранены: головы и руки замотаны тряпьём, у кого-то повязка сползла и болталась на шее. Один сильно хромал, волоча ногу. Другого, совсем обессилевшего, тащили под руки двое товарищей, и тащили так, чтобы ноги его хоть как-то переступали: отставших здесь не ждали.

Шли они невдалеке, напротив нашей лёжки, и лица я различал хорошо.

Маша, лежавшая за Сидоренко, смотрела на эти тряпки и кусала губу.

Один из пленных выделялся среди остальных. Держался он прямо, хотя шёл босиком, как и все, и гимнастёрка на нём была командирская. Петлицы с неё сорвали, но на воротнике остались светлые, не выгоревшие пятна. Правая щека у него была рассечена от скулы почти до подбородка, кровь запеклась бурой коркой. Голову он держал высоко и смотрел прямо перед собой, и лицо это — не сломленный взгляд, сразу запечатлелся в памяти.

«Таких людей не согнуть и не сломать!»

Конвоиров была горстка. Шли они по бокам колонны, с винтовками наизготовку, то и дело покрикивали и подгоняли отстающих прикладами. А следом, чуть поодаль, шагал немецкий отряд — человек пятнадцать, при оружии, в касках.

Тяпушкин лежал рядом со мной. Он повернул