(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— Отобьём?

Остальные бойцы лежали молча, косясь на нас.

«Конвой снять можно, — прикидывал я, не сводя глаз с вооружённых солдат. — Если из засады и в упор, с первых выстрелов уложим половину. Только те пятнадцать сзади развернутся в цепь раньше, чем пленные успеют разбежаться. А конвоиры первым делом начнут стрелять по пленным — что у них это в привычке, я видел ещё на берегу. Патронов у нас на один бой. И раненые с Машей останутся в кустах без всякого прикрытия…»

Вариант должен был быть. Я лежал и искал его, перебирая в голове одну комбинацию за другой, и каждая упиралась в те же самые пятнадцать касок.

И тут за спиной, со стороны большой дороги, загрохотало.

Грохот нарастал, и скоро стало ясно, что на грунтовку сворачивает колонна. Первыми из-за поворота выползли танки, за ними потянулись бронетранспортёры и грузовики с пехотой. Конвоиры заорали и прикладами стали сгонять пленных на обочину, немецкий отряд тоже сошёл с дороги, уступая путь технике.

Всё потонуло в рёве и пыли.

Пока идёт эта колонна, о нападении нечего было и думать. И на восток по этой дороге нам тоже было не пройти.

Я повернул голову, проверяя своих, и увидел Кузьму.

Он лежал чуть впереди, у самого края подроста, и смотрел на пленных, согнанных на обочину. Смотрел не мигая, вцепившись пальцами в траву. Губы у него шевельнулись.

— Васька… — разобрал я. — Братка… Как же это⁈

И тут Кузьма вскочил и рванулся к дороге.

Окликнуть ли он хотел, кинуться ли на конвой — разбираться было некогда. Я оказался ближе всех. Прыгнул, перехватил его за ворот, развернул к себе и ударил кулаком в челюсть.

От удара голова у Кузьмы мотнулась, руки взлетели, и он повалился навзничь у молодой ели. Я ухватил его за ворот и рывком втащил обратно под ветки. Встать во весь рост я ему не дал, и он попытался рвануть к дороге с колен, загребая руками землю. Из разбитой губы на подбородок бежала кровь, а глаза смотрели мимо меня — туда, где на обочине сбились в кучу пленные.

— Держите его! — зашипел я и навалился ему на спину.

Несмотря на то, что колонна шла по грунтовке метрах в пятидесяти от нас, и рёв моторов глушил всё: и удар, и возню, и мой крик, громко говорить я не решился.

Первым подоспел Тяпушкин и вцепился Кузьме в плечи. Ковалёв здоровой рукой прижал к земле его лопатку. А тут ещё и Терентий подоспел и упал ефрейтору на ноги. Весу в нём было конечно немного, да к тому же его тут же скрутил кашель, но ног он не отпустил.

Убедившись, что держат крепко, я подполз к краю подроста и выглянул.

Конвоиры стояли к нам спиной и прикладами сбивали пленных плотнее к кювету. Немецкий отряд, шедший следом, тоже сошёл на обочину и пережидал технику. Кто-то из солдат снял каску и вытирал лоб рукавом. По грунтовке, в сизом дыму и пыли, ползли бронетранспортёры и в основном смотрели на них, а потому, ни одна голова в нашу сторону даже не повернулась.

«Не заметили кипиша, — отметил я. — Оно конечно и понятно — рядом пыль и грохот. Тут и собственных мыслей не услышишь».

Винтовка Кузьмы осталась лежать у берёзы, где он выронил её, когда вскакивал. Приклад высовывался из травы. Дацкевич, не поднимаясь, подобрался к ней, подцепил ремень стволами двустволки и потянул на себя. Винтовка проехала по земле и скрылась под ветками. Егерь положил её рядом с собой и накрыл ладонью. Отдавать её хозяину находящемся в таком неадекватном состоянии он явно не собирался.

— Правильно… — донёсся сзади хриплый голос.

Таранов лежал на носилках с открытыми глазами. Сколько он успел увидеть, я не знал, но главного не пропустил.

— Правильно, — повторил он громче, и далось ему это нелегко. — Молодец, Иван!

Маша склонилась над ним и поправила повязку, на которой снова проступило тёмное пятно. Но политрук на этот раз в забытьё не провалился. Он лежал и смотрел на меня.

Легче мне от этой похвалы не стало.

Кузьма её тоже услышал. Он перестал вырываться, вывернул шею к носилкам и уставился на политрука. Ещё утром он тянулся перед ним и отвечал по форме, а теперь командир оказался не на его стороне.

Тут к нему подполз Серёга.

Весь день парень вздрагивал от каждого звука со стороны дороги, а сейчас сам полез ближе к ней, туда, где грохотало сильнее всего. Лёг рядом с Кузьмой, почти щека к щеке, и негромко, стараясь убедить, заговорил:

— Да ты чего, откуда тут взяться твоему брату? Он же у тебя на финской границе служит. Ты ж сам мне об этом говорил!

Кузьма замотал головой.

— Нет! Это Васька был — брат!

Он снова дёрнулся, но уже слабее. Серёга про границу и про расстояние, но ефрейтор его не слышал — просто смотрел поверх травы на дорогу и шевелил разбитыми губами.

Я тоже посмотрел туда.

Кого Кузьма принял за брата, понять было невозможно. Пленные стояли на обочине тесной кучей, одинаково серые от пыли, и с одинаковыми тряпками на ранах. Взгляд сам нашёл того, кого я запомнил ещё на подходе, — командира с рассечённой щекой. Тот находился с краю, поддерживая под локоть соседа, и глядел вдаль — за дорогу, в лес на той стороне. Мыслями он явно был где-то далеко.

— Ладно, отпустите, — сказал Кузьма. — Не пойду я никуда. Обещаю!

Я хмыкнул, и чуть ослабил нажим. Остальные бойцы последовали моему примеру.

Кузьма сдержал слово и больше не рыпался, смотря прямо перед собой пустым взглядом.

А колонна всё шла. Бронетранспортёры сменились грузовиками с пехотой, те — подводами, за подводами снова потянулись грузовики. Голова колонны, наверное, давно упёрлась в какую-нибудь деревню, а хвоста всё не было видно. Впрочем, хвост у любой колонны рано или поздно показывается. И тогда у нас будет шанс.

«Колонна пройдёт, и конвой снова погонит пленных к большой дороге, — прикидывал я. — Отряд пойдёт за ними. На грунтовке пусто, все смотрят в спины пленным. Если ударить с двух сторон разом, ни последние, ни первые не успеют залечь, и им станет не до пленных. Всё решат первые секунды».

Вскоре, как я и рассчитывал, показался конец колонны.

Думать дальше было некогда.

Я отполз к Гриньковичу и расчистил ладонью клочок земли от прошлогодней листвы. Тяпушкин и Ковалёв, оставив Кузьму на Терентия