Королевская кровь-14. Часть 2 - Ирина Владимировна Котова
— Значит, восстановился? — уточнила она, все еще всхлипывая. — И я кажусь тебе красивой? В стихиях, как ты видишь меня?
— Такой красивой, что не знаю, как я выдержу шесть месяцев, — честно признался он, с удовольствием принимая ласку ее рук.
От колыбельки послышалось кряхтение, сопение, и, наконец, Марк завозился, требовательно что-то заагукал — и они оба замерли, повернувшись туда. Света тихо засмеялась, и Чет улыбнулся тоже.
— Шесть месяцев я тоже не выдержу, — предупредила она, садясь на кровати. Взяла Марка на руки, умостилась на подушки спиной, дала ему грудь. Четери лежал, положив голову на ладонь, и смотрел на нее, и слушал, как жадно ест его сын. Фигура Светы сияла лазурью, и казалась ему красивее самой матушки-богини.
И в этот момент Четери осознал, что совершенно счастлив. Несмотря ни на что.
«Спасибо, Мастер», — повторил он третий раз. И показалось опять ему, что услышал он далекий-далекий раскат грома в ответ.
Был он счастлив и позже, когда пришел на утреннюю тренировку мастеров и их учеников, и встал в задний ряд, как простой ученик, кивнув удивленному Юнеди — и начал повторять простые движения.
Восстановится — и создаст свою школу, и начнет учить там детей. А пока… лучше смирения, упорства и дисциплины еще никто стратегии для роста не придумал.
Глава 4
Север Инляндии, начало июля
Двое серенитских воительниц-стрелков, шагающих в патруле вокруг деревеньки, где встал лагерем один из батальонов инляндской армии, остановились, всматриваясь в вечерний лесок. За их спинами бойцы разбивали палатки, занимали опустевшие, вполне современные домики, готовили еду на кострах и полевых кухнях. Деревеньку они заняли сегодня и врага здесь не оказалось, но патрули были необходимы: приходилось уже на маршах и стоянках отбиваться от одичавших охонгов.
В зарослях мелькнула крупная тень, и стрелки мгновенно сняли с плеч винтовки, прицелились. И тут же опустили оружие.
Меж деревьев, расчерченных пятнами света от садящегося солнца, бежал быстрее призового рысака громадный черный медведь, сжимая в зубах здоровенную косулю.
— А он знает толк в подарках, — пробормотала младшая патрульная, наблюдая за тем, как приближается зверь. Тот на краю лесочка остановился, бросив косулю, перекинулся в мощного человека, чье тело, покрытое темными волосами, было одето лишь в зеленый берманский гъёлхт. Гость, взвалив на плечо добычу, направился к лагерю.
— Стой. Представься! — для порядка крикнула старшая, сержант Акирос. Для порядка, потому что и она, и все уже знали, кто это и как зовут.
— Линдмор Ольрен Ровент, — откликнулся берман. Ноздри его раздувались то ли от долгого бега, то ли вынюхивая ответ на последовавший вопрос. — В лагере она?
— Да. Доложу, — ответила сержант, не спрашивая, кто «она». И направилась меж палаток и домов к дому, где остановилась подполковник Лариди и другие офицеры батальона.
Берман шагал за ней, кивая на приветствия соплеменников, приписанных к батальону Лариди и тоже уже не удивлявшихся его появлению здесь, и внимательно оглядывая то, как все здесь устроено. Увиденное ему явно нравилось.
Патрульная постучалась в дверь. Вошла. Дом, чуть отсыревший за время отсутствия хозяев — в этой деревушке оставались всего несколько стариков — встретил ее запахом дымка от топящейся печки и светом свечей: электричество в этой части Инляндии не скоро еще появится.
Лариди сидела за столом — писала ежевечерний отчет в генеральный штаб, оставшийся в Лаунвайте. Отчеты отправлялись через почтовый телепорт. У ног ее лежал громадный пес тер-сели, который теперь был с хозяйкой почти неотлучно — лишь иногда просачивался сквозь землю к подземным водам или уходил понырять в колодцах, ручейках или озерах, набраться силы. Он лениво поднял голову, посмотрел багровыми глазами и вновь уронил ее. А затем принюхался заинтересованно, встал.
— Разрешите доложить, подполковник, — вытянулась по струнке Акирос.
Лариди подняла голову.
— Докладывайте, сержант.
— Линдмор Ольрен Ровент прибыл в расположение батальона.
Лариди невозмутимо кивнула.
— Попросите подождать. Я закончу через десять минут.
— Так точно, подполковник!
И Акирос развернулась, думая, что барон как равный по должности — он командовал батальоном, двигавшимся ближе к морю параллельно их подразделению, — мог войти к командиру сам, без доклада. Да и как спасший ее в боях в Норбидже тоже: сержант тогда прикрывала Лариди и все видела через прицел.
Однако же стоит на улице, ждет. Терпит, хотя по морде его видно, что терпеть он не приучен, а приучен повелевать и командовать. И что упрям он донельзя, однако ж на что надеется? Все знают, что в Бермонте женщины при мужьях своих молчат, глаз поднять не смеют, и что те скажут, то и делают. Да на Маль-Серене у мужчин больше свободы, чем у женщин у берманов! И не пойдет этот, по нему же видно, мужем на остров богини. А Лариди для берманской жены не сойдет, как любая женщина, выросшая под крылом Синей. И чем это закончится, интересно не только младшей напарнице-патрульной сержанта, но и ей самой, которая уж четвертый десяток разменяла. Да и всем-всем в батальоне, независимо от национальности, кто этот цирк наблюдает уже какую неделю.
Берман выслушал сержанта спокойно. Кивнул. И так и остался ждать. Выглядело бы это даже унизительно — стоял он на улице в медленно наступающих сумерках, вокруг ходили бойцы, дымила полевая кухня, — но в его фигуре не было ничего унизительного. Более того, создавалось ощущение, что это он позволяет женщине… капризничать?
Сквозь дверь просочился пес тер-сели, и линдмор усмехнулся, свистнул сквозь зубы. Присел на одно колено.
— Ну здравствуй, — проговорил серьезно. — Как охраняется? Все штатно? Не было проблем?
Пес рыкнул что-то словно даже едкое.
— А тебе бы все насмехаться, — хмыкнул берман. — Но хорошо, что ты остался с ней, знаешь. Мне так спокойнее.
Акирос, не позволив себе улыбку, направилась к напарнице. Интересные все-таки времена настали.
Лариди вышла, как и обещала, через десять минут, и барон, поглядывавший на легкие оранжевые облачка на прозрачном небе: солнце недавно скрылось за деревьями, но еще не село, — и принюхивавшийся к запаху еды, шагнул навстречу. Пес остался сидеть на месте, только голову наклонил с любопытством.
— Церсия, — сказал Ровент обрадованно на серенитском. С ней он разговаривал на ее языке, и владел им почти без акцента, но мелодичный, полный гласных, напоминающий накат волны на берег язык в его исполнении казался резким и рычащим. — Вот, — и он стянул с плеча несчастную косулю