Пламенев. Книга 15 - Сергей Витальевич Карелин

Сердце лопнуло.

Подо мной затрещало. Шесть ног, которые больше не могли держать пятнадцать метров камня, подломились одна за другой. Туша пошла вниз, заваливаясь набок в сторону от Вирра. Я ехал на ней, пока в последний момент не спрыгнул на землю, скривившись от боли в бедре.

Это было очень опасно. Но совершенно несравнимо со Змеем. Тем не менее, когда я добрался до Вирра и сел рядом, прислонившись к нему спиной, заметил, что обе руки тряслись до локтей, и унять их было нечем.

Из бедра текло. Я прижег его с двух сторон, поблагодарив судьбу, что крупные артерии и кость оказались не затронуты. Потом перебрал остальное. Нагрудник треснул, набедренник пробит насквозь.

По связи позвал Вирра, но ответил он не сразу. Прошло еще минуты три, прежде чем волк пришел в себя и от него пришло короткое и обиженное:

«Живой, больно, где тот?»

— Лежи, — сказал я вслух. — Он готов.

Фома стоял напротив. Улыбался, и в улыбке было слишком много всего сразу: и гордости, и испуга.

— Как ты до сих пор не умер, не могу понять? — фыркнул он наконец.

— Вот и я не понимаю.

Не засмеялся я только потому, что не дали отбитые ребра.

Камень лежал в голове Демона. Я вытащил его через полчаса, когда руки перестали дрожать и плюс-минус стабилизировалась энергия. Вынул двумя руками, прижал к треснувшему нагруднику и двинулся обратно к Вирру.

* * *

За следующие два месяца доспех Соколовых перестал быть похожим на себя. Трещину через нагрудник я сплавил как мог. Прожогов от кислоты и чужих разрядов набралось столько, что черного на пластинах осталось меньше, чем рыжего. Набедренник с дырой от шипа даже не латал. Бедро под ним срослось, и ладно.

Наплечник был оторван еще Змеем, а количество порезов, вмятин и выщербин достигло просто неадекватного значения, при котором любой нормальный владелец уже десять раз отнес бы свою броню в ремонт.

Крушителю доставалось не меньше. На месяце стабильно появлялись зазубрины, царапины, а также следы коррозии, хотя и куда меньшие из-за лучшего качества металла.

А потом новые следы перестали появляться.

Сначала я это просто отметил. Месяц вошел в панцирь высшего, вышел, и кромка после него снова была чистой. В следующий раз то же самое. Потом я уже нарочно бил в самое толстое место, и хотя щербина появилась, она была несравнимо меньше остальных.

Тогда я проверил иначе и трижды рубанул панцирь мертвого высшего в одно и то же место. Панцирь разошелся до мяса. На месяце после этого остался только бурый налет, и снимался он просто пальцем.

С доспехом все шло медленнее, но при этом заметнее. День ото дня он все больше темнел. В конце концов, я начал снимать его и класть на ночь на камень под дождь, прямо как он был: в крови тех, кого я убил за день. К утру рыжие прожоги становились бурыми, а к вечеру бурые — черными.

Трещина на груди перестала ходить под пальцами. Металл был не просто сплавлен, он сросся — не гладко, рубцом, толще соседнего металла, будто живая кость.

Объяснение у меня было, пожалуй, одно. Борис показывал мне, как класть Дух в горячий металл и как потом закаляют его в кислоте ночного дождя.

Горна здесь не было. Но Дух этой планеты лез в металл каждый час, как и мой собственный Дух и Единый, которыми я усиливал атаки и укреплял оборону. И на доспехе, и на Крушителе слой за слоем сохла кровь сотен, а потом тысяч Зверей.

Чем это кончилось, я узнал на четвертом месяце. По мне ударил разрядом молодой скат из новой стаи Вирра. Я сам не понял с чего, а может, просто сработал какой-то рефлекс, но щит я поставить не успел.

Разряд разошелся по пластинам и ушел в камень под сапогами. С пламенем жаровика потом было так же. Доспех взял его на себя, и Духа у меня не попросил. Кислота тоже перестала его есть: капли просто скатывались с пластин.

Вид у него теперь был такой, что даже Соколовы, наверное, не признали бы своей работы. Черный почти без блеска, весь в рубцах. Красный камень на груди глядел из этой черноты тускло, будто уступил место Духу этого мира.

Каждый вечер, выправив Крушитель, я закрывал глаза и пытался раздувать искру. Это было сложнее, чем я думал. Лишнее ее гасило, а недоданное в ней не держалось, и точную меру я всякий раз искал наугад, потому что она постоянно менялась будто бы вообще без причин.

Вирр в это время приходил и ложился рядом со мной. Он сопел и тихо взрыкивал, будто огромный кот, а Камень того каменного Демона, проглоченный им в тот же день, потихоньку тлел у него в брюхе, отдавая свою силу.

Фома устроился на моем нагруднике, поджав под себя ноги.

— А что ты теперь думаешь о работе Бориса? — спросил он. — Он вбивал Дух в железо молотом и считал это ремеслом. А у тебя оно происходит само.

Я вспомнил корабль. Борис обошел Крушитель кругом, не притрагиваясь, и объявил, что обух перетяжелен килограммов на пятьдесят. В железе он не ошибался.

— Вопрос в контроле, — ответил я. — Мастерство не в том, чтобы напитать металл Духом, а в том, чтобы сделать это именно так, как тебе надо. И тут я, признаться, почти полный профан.

— Жалеешь, что не взял с собой его молот? — вдруг задал он довольно странный вопрос.

Словами я отвечать не стал. Встал, поднял пластину нагрудника и надел. Потом набедренники, наручи, левый наплечник. Металл был теплый и чуть тяжелее, чем четыре месяца назад.

Время я по-прежнему мерил нашими сутками, хотя ненамного наверняка сбился, так как считал одни местные сутки за трое реальных, хотя в них было семьдесят часов с небольшим, а не семьдесят два.

На сто сороковой день я заметил впереди яркий свет. Он появился на востоке под конец ночи, тонкий, белый, прямой, от земли до туч. Духовное зрение дотуда не доставало.

Тащить Вирра к чужому маяку я не хотел, да и стая оставалась без присмотра.

— Останься со своими, — сказал ему. — Я быстро.

Летел я почти два часа и не слишком быстро, чтобы не бороться с ветром. К концу второго часа столб стал толще, а потом я поднялся на последний гребень и увидел, откуда он растет. Яма в полкилометра шириной, на дне которой плескалась