Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Она учится, — сказал он. — Медленно. Чертить пока не может. Писать может. Криво. Но приёмке криво достаточно. Брак пишется одним крестом.
Сзади что-то упало, и Колька обернулся.
Лукич стоял в десяти шагах, у ног у него лежал мешочек с солью. Мешочек развязался, и соль сыпалась в пыль, белая в белую.
Лукич не нагнулся. Он смотрел на Бельского: на рукав, на очки, снова на рукав.
Потом пошёл, загребая правой, быстро, как тогда к кухне на пароходе. Дошёл и остановился вплотную, круглый, низкий, в пилотке, перед длинным и худым, в панаме.
Поднял правую руку к пустому рукаву, подержал её в воздухе, не дотронулся и опустил.
И снял пилотку.
Бельский смотрел на него сверху, поверх очков.
— Пантелей Лукич, — сказал он. — Вы меня хороните? Я живой.
— Вижу, — хрипло сказал Лукич. — Вижу, что живой. Вернулся.
— Я не вернулся. Это вы приехали.
— Всё равно, — сказал Лукич. — Крюком, а вернулся. Я за то пил. В Сталинграде. Чтоб вернулся. Хоть без руки. — Он помолчал и вытер лицо пилоткой. — Значит, дошло.
Бельский помолчал и неловко поправил очки левой рукой.
— Дошло, — сказал он. — Спасибо, Пантелей Лукич. Этого я не знал. А знать полезно.
Лукич надел пилотку и посмотрел вниз, на соль в пыли.
— Соль вот, — растерянно сказал он. — Рассыпал. А она на учёте.
И стал собирать её пальцами, вместе с пылью.
Вечером Бельский пришёл к палаткам.
Рота встала вся: Кравчук, Сидоренко, Петька, Равиль. Новенькие, с деревянных, тоже встали; они не знали, кто это, но видели, как встали старики.
Синицын вышел из палатки и посмотрел на погоны, на рукав, на роту, которая стояла как на построении, без команды. Понял и покраснел.
— Товарищ инженер-капитан, — сказал он. — Рота… Рота ваша.
— Нет, — сказал Бельский. — Рота ваша, товарищ техник-лейтенант. По бумаге. А по-людски… — Он посмотрел на Кольку. — По-людски вы сами знаете.
Синицын кивнул.
— Я тут новенький, — сказал он. — Но это я уже вижу.
Бельский посмотрел на него внимательно, как на новую деталь, которая неожиданно подошла.
— Хорошо, — сказал он. — Это удобно.
Потом сидели у кухни и пили персидский чай из тех двух жестянок. Бельский держал кружку левой, а рука была одна: захочешь курить — ставь кружку на землю. Он подумал и курить не стал.
Лукич это увидел. Он свернул самокрутку, прикурил, молча вложил её Бельскому в губы, а кружку взял у него и держал, пока тот курил.
Бельский курил и ничего не сказал. Потом тихо спросил:
— Захар где?
— Сдали, — сказал Колька. — В Баладжарах. Тыловому автобату. По акту.
Бельский помолчал.
— Серого?
— Серого. Не перекрашивали. Как вы сказали.
Бельский кивнул и посмотрел на роту, на лица, медленно, одно за другим. Колька понял, что он делает: считает и ищет тех, кого нет.
— Мишин? — спросил он.
— В госпитале. В ногу. Живой.
— Хорошо. — Он помолчал. — Считали по одному, Бирюков?
— По одному.
— Хорошо, — сказал Бельский и затянулся. Лукич держал кружку.
Машины роте выдавали с линии по одной, как хлеб из печи.
Шофёр стоял у конца линии и ждал. Машина сходила, приёмщик слушал, смотрел и кивал, шофёр садился, и подходил следующий.
Равиль своих получил первым, три штуки, из ящиков, и собирал их сам, никому не дал, даже Кольке. Колька стоял рядом и держал руки в карманах, чтобы не полезли сами.
Получили Синицын, Кравчук, Петька и Сидоренко. Сидоренко сел в кабину, потрогал руль, потрогал сиденье и понюхал.
— Краской пахнет, — сказал он. — Новой. Хорошо горит, наверное.
— Тьфу на тебя, — сказал Лукич.
Колькина очередь была последней.
Машина сошла с линии, её завели, и Колька услышал.
Услышал не сразу. Сначала был просто мотор, шесть цилиндров, нижние клапана, густой ровный голос, ниже ЗИСа и мягче, американский. А потом в ровном проступила дырка: раз, и ещё раз, и ещё, ритмично, как хромой шаг. Мотор шёл и притопывал.
Приёмщик, молодой лейтенант с мелом в руке, тоже услышал, насторожился и понёс мел к капоту.
Из-за машины выскочил американец. Не солдат, а рабочий в комбинезоне с буквами на спине, невысокий, крепкий, лет пятидесяти, с белыми бровями на красном лице и с руками, как у Андреева деда, который всю жизнь проработал в депо.
— Не! — закричал он лейтенанту по-русски, почти. — Не малюй! Не крест! Зробе! Зараз! Пять минут!
Лейтенант стоял с мелом. Мел должен был писать крест, а крест — это машина назад, в начало линии, это час, а на складе ждали груз.
Американец нырнул под капот и вынырнул, посмотрел на свечи, выкрутил одну, посмотрел, вкрутил и выкрутил другую. Свечи были новые и чистые, а мотор хромал.
Колька подошёл.
Не надо было, и он знал, что не надо. Но мотор хромал, а мотор был его, то есть будет его, через пять минут или через час.
Он плюнул на палец и стал по очереди трогать выпускной коллектор, каждый отвод, от первого цилиндра до шестого. Первый зашипел, второй зашипел, за ними третий и четвёртый. Пятый не зашипел: он был просто тёплый, не горячий. Шестой тоже.
Американец смотрел на него с открытым ртом, со свечой в руке.
Колька на американца не смотрел. Он смотрел на провода, на распределитель, на крышку с шестью гнёздами по кругу и шестью проводами. Пятый и шестой цилиндры не работают, а свечи новые, значит, искра приходит не туда и не вовремя, в патрубок. На конвейере торопились, в жару, и кто-то надел два провода наоборот: пятый на шестой, шестой на пятый.
Раз, пять, три, шесть, два, четыре.
Колька сам не заметил, что считает вслух, вполголоса, ведя пальцем по крышке, по гнёздам, как когда-то перед гаражом в той жизни, с кофе и с каталогом на колене.
— Раз, пять, три, шесть, два, четыре, — бормотал он. — Файринг ордер. Вот тут. Вот эти два.
И перекинул провода.
Мотор дёрнулся, кашлянул и пошёл ровно, всеми шестью, густо, без дырки.
Но не совсем: чуть вяло, чуть с недовольством, как лошадь, которую держат на коротком поводу.
Зажигание позднее, подумал Колька. Распределитель ставили на глаз или крутили, когда искали дырку.
Прибора не было, стробоскопа с зелёным