Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Он ослабил хомут распределителя, взялся за корпус, горячий, и стал поворачивать его медленно, по волоску, и слушать. Обороты пошли вверх сами, ещё чуть, ещё, и теперь мотор уже не шёл, а пел. Выше было некуда: дальше он станет звенеть на подъёме. Колька нашёл верхнюю точку и отдал назад на волос, на полволоса, чтобы на персидском бензине, в горах, под грузом. Затянул хомут и выпрямился.
Американец стоял рядом со свечой и слушал. Лицо у него было странное, как у старика-механика на пароходе, как у деда Кондрата, когда тот увидел Колькину медаль.
— Цо? — тихо сказал он. — Цо ты поведзал? Файринг… Файринг ордер?
Колька молчал. По спине у него прошло что-то холодное — в пятьдесят два в тени, холодное.
Американец положил свечу на крыло, вытер руку о комбинезон и протянул её.
— Станислав Ковальчик, — сказал он. — Стэнли. Хамтрамик. Детройт. Дженерал Моторс. Тридцести лет на линии. А отец з Лодзи. По-руску трохе. От отца.
Колька пожал руку. Рука была твёрдая, как тиски.
— Бирюков. Сержант.
— Бирюков. — Ковальчик не отпускал руку и с интересом смотрел ему в глаза. — Ты мувишь… Ты говоришь как механик з Детройта. Файринг ордер. Так тут нихто не говорит. Ваши говорят: «порядок работы». Долго. А ты как наши.
— В МТС, — сказал Колька.
— Цо?
— В МТС научился. Машинно-тракторная станция. Там американские тракторы были. С до войны. И книжки. Инструкции.
Это была почти правда. До войны в МТС были «Фордзоны», и инструкции к ним были, по-русски. Но Колька, тот Колька, их в глаза не видел: тот Колька был тракторист на СТЗ, на нашем.
Ковальчик послушал и понял половину, а потом расхохотался и хлопнул Кольку по плечу.
— Эм-Ти-Эс! — сказал он. — Добже! Эм-Ти-Эс — то тэж Детройт!
И пошёл вдоль линии, сердито крича что-то своим по-английски: про провода, понял Колька, про то, чтобы смотрели, куда надевают.
Понял всё, до слова, и снова по спине прошло холодное.
Лейтенант-приёмщик послушал мотор, убрал мел в карман и кивнул, ничего не сказав. Колька выдохнул.
И только тогда увидел капитана.
Капитан стоял в тени навеса, шагах в пятнадцати, небольшой, круглолицый, в фуражке, а не в панаме, это в такую жару, и медленно, аккуратно вытирал шею мокрым платком. В другой руке у него был маленький блокнот в чёрной клеёнке.
Колька его уже видел, и вчера, и позавчера. Капитан стоял у линии каждый день, ничего не принимал и ничего не слушал, просто стоял в тени, и приёмщики рядом с ним разговаривали тише.
Из особого отдела, сказал вчера Равиль, при приёмке. Только теперь не особый, теперь по-новому называется, с апреля: Смерш.
Андрей знал, что такое Смерш, — из книжек, из кино, из того, что там писали и чего не писали.
Капитан дотёр шею, аккуратно сложил платок вчетверо и сунул в карман. Потом открыл блокнот и написал что-то короткое, два слова или три.
Потом поднял глаза на Кольку, спокойно, вежливо, даже сочувственно, как смотрят на человека, которому жарко. И не спеша подошёл.
— Хорошо сделали, товарищ сержант, — сказал он. Голос был тихий и мягкий, как у доктора. — Быстро. Американцы не нашли, а вы нашли. Откуда будете?
— Из Пустошки. Рязанская область.
— Фамилия?
— Бирюков. Николай Андреевич.
Капитан кивнул и записал, не спеша, красивым почерком: Колька краем глаза видел, что буквы у него круглые и ровные, как в прописи.
— Спасибо, — сказал капитан и закрыл блокнот. — Жарко сегодня. Вы соль пейте. У вас, говорят, старшина соль раздаёт. Правильно раздаёт.
И ушёл обратно в тень.
Колька стоял у машины. Мотор работал ровно, всеми шестью, правильно.
А про соль он знал. И там, в блокноте, наверное, про соль тоже было: откуда сержант знает про соль и откуда сержант знает по-английски.
Два слова. Или три.
Бельский нашёл его через час, не у палаток, а у дальнего штабеля, где никого не было. Колька сидел в тени ящика, спиной к доскам. На досках по трафарету были написаны вес, номер и название города, американского; Колька не читал, старался не читать.
Бельский сел рядом на край поддона, неуклюже, потому что одной рукой садиться неудобно, и помолчал.
— Вы бы при капитане не знали английский, Бирюков, — сказал он тихо, не глядя, как про погоду.
— Я не знаю.
— Вот и не знайте. Громче. Увереннее. — Бельский поправил очки. — Я вот знаю. У меня это записано. В личном деле. Делегация, тридцать четвёртый год, Детройт. Печать. Подпись. Моё знание есть на бумаге. А вашего на бумаге нет.
— Знание, которого нет на бумаге, — сказал он, помолчав, — всегда какая-то история. А капитан любит истории. Он их записывает. Записывать — это у них как у меня чертить. Рефлекс.
— Я сказал: в МТС.
— Я слышал. — Бельский посмотрел на него поверх очков. — Тракторист. Вы мне так же сказали. В первый день. При Дуське. Я тогда не поверил. И сейчас не верю. Но я не спрашивал. И не спрошу. Я же вам говорил. Я записываю. Для себя.
Он потрогал нагрудный карман, где лежал блокнот.
— У него блокнот и у меня блокнот, — сказал Бельский. — Разница в том, зачем. Я записываю, чтобы потом сделать. Он — чтобы потом спросить. Не сейчас. Когда-нибудь. С них не спрашивают за скорость. С них спрашивают за полноту.
Колька молчал. Андрей знал про полноту — из книжек, из дел, которые потом печатали. Там были листочки, вырванные из блокнотов и исписанные круглым почерком. Два слова или три.
— Пойдёмте, — сказал Бельский и встал: одной рукой вставать было легче, чем садиться. — Ваша машина ждёт. Та, что хромала, вам не пойдёт.
— Почему?
— У неё нет лебёдки.
Машина стояла в конце ряда, отдельно, свежая, в смазке, оливковая, с белой американской звездой на дверце. Звезду закрашивать будут потом, на нашей стороне, а пока она была белая.
Спереди, перед решёткой, на бампере, сидел барабан с толстым тросом, намотанным ровно, виток к витку.
Лебёдка.
Колька остановился.
Лебёдки были не на всех, Андрей знал: на каждой пятой, может, и меньше. И расписывали их не шофёрам, а частям, по разнарядке, по номерам. Рота в разнарядке на лебёдки не стояла, Колька сам видел