Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Прибежали санитары с носилками, не наши, английские, в шортах. Колька сначала даже не понял, что видит: взрослые мужики в коротких штанах, с голыми коленями, как пионеры. Но несли они быстро, умели.
Выезд отменили и перенесли на рассвет, а уральцев загнали под тент.
Вечером стало известно, что двоих из трёх вернули, а третьего нет.
Нет — и всё. Без боя, без немца, без ничего: сел в полдень на землю, и нет.
Колька сидел в палатке и думал. Андрей знал про тепловой удар из другой жизни, из той, где по телевизору предупреждали про жару: пейте воду, не выходите днём. Но воду тут пили все, вёдрами, и всё равно падали.
Потом вспомнил: не вода, соль. Пот выходит и уносит соль, и человек пьёт, пьёт, а соли в нём нет, и сердце садится, как аккумулятор без электролита.
Он пошёл к Лукичу.
— Соль есть?
Лукич посмотрел на него с подозрением: соль была на учёте.
— Зачем?
— В воду. Всем. Щепоть на котелок. Каждый раз.
Лукич думал долго.
— Солёную воду, — сказал он. — Пить. Нарочно. В жару.
— Да.
— У нас в селе косари так делали, — сказал вдруг Лукич. — Старые. В квас соль сыпали. А мы, молодые, смеялись. — Он помолчал. — А они не падали. А мы падали.
Он пошёл к кухне и принёс мешочек, а весь следующий день ходил с этим мешочком по роте, сыпал щепоть в каждый котелок, каждый раз, и стоял над душой, пока не выпьют.
Рота пила и морщилась, но никто не упал.
Стёпка в тот день пропал.
Не совсем, конечно: через час Колька нашёл его у дальнего края двора, там, где стояли американские грузовики, свои, не для нас. У грузовиков сидели американские шофёры.
Чёрные.
Совсем чёрные, не загорелые и не в масле, а чёрные, с белыми зубами и розовыми ладонями.
Стёпка стоял в десяти шагах и смотрел во все глаза, ртом, ушами, как на караван, даже больше.
— Батя, — сказал он шёпотом, не оборачиваясь. — Это негры. Как в Хижине. Нам в школе читали. Дядя Том.
— Вижу.
— А они тоже шофёры?
— Шофёры.
Стёпка смотрел.
Один из чёрных тоже смотрел на Стёпку, видно, уже давно и с интересом. Он был большой, плечистый, лет сорока, с сединой в коротких волосах, сидел на подножке и чистил тряпкой свечу, не глядя: пальцы всё делали сами.
Потом он положил свечу и поманил Стёпку пальцем. Стёпка не сдвинулся, и шофёр поманил ещё.
Стёпка посмотрел на Кольку, Колька пожал плечами, и Стёпка пошёл, медленно, как к Учёту в первый раз.
Шофёр ткнул себя пальцем в грудь.
— Уилли, — сказал он. Голос был низкий, как у парохода.
Стёпка подумал и показал на себя.
— Стёпа.
— Степа, — повторил Уилли, без «ё». Стёпка не поправил.
Уилли посмотрел на Стёпкин кулак, из которого торчал рожковый ключ на семнадцать. Стёпка и не заметил, как взял его с собой, а взял.
Уилли протянул руку ладонью вверх, розовой.
Стёпка думал долго. Ключ он не отдавал никому и никогда, даже Кольке: ключ был с Тракторного, тот самый, которым он маму откапывал.
Положил ключ на розовую ладонь.
Уилли посмотрел, повертел, что-то понял и полез в карман комбинезона. Достал свой ключ, тоже гаечный, тоже потёртый, и приложил один к другому зевами.
Зевы были почти одинаковые. Почти: у американского чуть шире, на волос.
Одиннадцать шестнадцатых дюйма, подумал Колька, семнадцать и четыре десятых, потому и шире. А на нашу гайку всё равно сядет, если не давить.
Не сказал.
Уилли засмеялся низко, грудью, вернул Стёпке ключ и показал большой палец. Стёпка подумал и тоже показал большой палец, серьёзно.
На обратном пути он молчал, а потом сказал:
— У него ключ такой же. Только толстее.
— Видел.
— Значит, гайки у них тоже есть.
— Есть.
Стёпка подумал ещё.
— Только в Хижине они бедные были, — сказал он. — И своих ключей у них не было. А у этого есть.
Колька не стал объяснять — ни про то, что Уилли не просто так сидит отдельно от рыжих американцев, ни про другие палатки, ни про другие столовые, ни про то, что ключ — это ещё не всё. Стёпка был с Тракторного и сам разберётся, когда-нибудь.
Бельского Колька увидел на третий день и не узнал.
У конца линии стояла свежая машина, ещё в смазке, и вокруг неё ходил человек, длинный, худой, в выгоревшей гимнастёрке и в панаме. Обходил он машину медленно, но не как покойника, а как врач обходит больного, которого обязательно вылечит.
Колька шёл мимо с ведром за водой и замедлил шаг.
Человек наклонился к мотору, послушал и выпрямился. Достал из кармана блокнот, левой рукой, раскрыл его об колено и прижал к крылу, потом той же левой рукой достал карандаш и стал писать, медленно, с нажимом, прикусив губу, как первоклассник.
Правый рукав гимнастёрки был заправлен под ремень. Пустой.
Колька остановился.
Человек дописал, сунул блокнот в карман и поправил очки. Очки были новые, круглые, в тонкой светлой оправе, не стариковские, в железе, не можайские, и стёкла в них были целые, оба.
Потом он повернулся и посмотрел на Кольку поверх очков, как смотрел всегда.
И Колька узнал.
Ведро он поставил аккуратно, чтобы не уронить.
— Бирюков, — сказал Бельский без всякого удивления, как будто их развели вчера на перекрёстке. — Я знал, что вы приедете. В списке видел. Вчера. Ждал.
— Товарищ старший лейтенант…
— Капитан, — сказал Бельский. — Инженер-капитан. Присвоили. В госпитале. — Он подумал. — За руку, наверное. Других заслуг я за это время не имел.
Колька смотрел на рукав, и Бельский перехватил его взгляд.
— Осталась на Волге, — сказал он просто, так, как говорят про чемодан, забытый на вокзале. — В Саратове. Хирург сказал: или рука, или вы. Я выбрал себя. Рационально. Себя можно использовать без руки. Руку без себя нельзя.
— А сюда как?
— Английский, — сказал Бельский. — И Детройт. В тридцать четвёртом. У нас людей, которые видели американский конвейер и не сидят за это, — он чуть помедлил, — не так много. А тут нужны именно такие. Наркомат прислал запрос в госпиталь. Я ответил. Левой рукой. Разобрали.
Он посмотрел на свою левую руку