Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

— Мы сдержали, Пётр Фомич, — я пожал протянутую руку. — Я бы один эти ящики не наполнил.

— Мы-то и прежде здесь работали, — мастер крепче сжал мои пальцы. — А так дело пошло при вас. Не перевелись ещё в Туле мастера!

Я улыбнулся. От человека, который ещё три дня назад называл меня мальчишкой, такое услышать было особенно приятно.

Один из рабочих посмотрел на прибитый возле пресса лист, другой принялся собирать инструмент. Пётр Фомич положил последнюю гильзу обратно в ящик и велел убирать рабочие места. Вскоре появились люди от комиссии. Готовые изделия ещё раз пересчитали, уложили и закрыли крышками. На каждый ящик наложили печать, после чего их вынесли из мастерской для дальнейшего снаряжения.

Я проводил взглядом последний. Теперь результаты нашей работы отправлялись на испытания, а мне оставалось только надеяться, что снарядчики выдержат тот же порядок, что и при изготовлении первых трёх патронов.

Мастера постепенно расходились. Кто-то забирал инструмент, кто-то приводил в порядок станок, возле которого провёл последние трое суток. Пётр Фомич ещё раз обошёл помещение и проверил, чтобы у горна ничего не оставили. Листы с описанием операций по-прежнему висели на столбах. Снимать их никто не собирался. Если понадобится новая партия, рабочим достаточно будет открыть журнал, проверить матрицы и повторить сделанное.

Я остановился возле одного из листов и ещё раз прочитал записанный порядок. Три дня назад эти люди даже не знали, как правильно отжигать гильзу под мой затвор. Теперь шестьсот одинаковых изделий лежали в опечатанных ящиках, а сам способ изготовления больше не требовал моего присутствия. Значит, то самое упущение, о котором я задумался ещё в Туле, удалось исправить. Гильза, которую может изготовить только один человек, для большого производства не годится. Теперь её делали чужими руками, по записанному порядку, причём возникавшие неприятности мастера уже умели устранять самостоятельно.

Правда, у такого результата имелась и обратная сторона. Порядок изготовления оказался в казённом журнале, и завтра арсенал мог снова выпустить подобную партию, даже не спрашивая моего мнения. Зато там же стояла запись о том, кто сообщил способ комиссии. Моё имя никуда не исчезло, как и право заявлять, что именно я предложил этот порядок. Впрочем, сохранить его в тайне всё равно не получилось бы. Да и зачем? Мне требовались не несколько гильз, изготовленных собственными руками, а возможность выпускать их тысячами. Иначе даже самый удачный затвор останется лишь опытным образцом. И сегодня я доказал, что умею наладить такую работу: шестьсот годных гильз за три дня, руками людей, которые прежде моего способа не знали.

Оставалась другая проблема: в Туле не было ни такой привозной латунной ленты, ни отдельного снарядчика, ни мастерской, которую можно было за три дня перестроить под новую работу. Всё это ещё предстояло организовать. Я закончил осмотр верстаков и направился к выходу, но возле двери дорогу мне привычно преградил жандарм.

— Вам сюда, Курбатов, — сказал он, указывая в сторону пресса. — До окончания испытаний остаётесь под надзором.

Рабочие тем временем уже надевали тулупы и выходили во двор. Пётр Фомич последним загасил лишнюю лампу, забрал свою одежду и отправился следом. Я же вернулся к знакомой лавке за прессом. Здесь мне уже отвели место для отдыха, и распоряжение Аверкиева никто не отменял. Шестьсот гильз теперь могли изготовить без меня, а вот выйти за ворота арсенала самостоятельно я по-прежнему не мог.

До чего же хотелось домой. Услышать Дуню, увидеть Пелагею, сесть с ними за стол и рассказать, как здешний старший мастер сперва величал меня мальчишкой, а потом при всех пожал руку. Здесь я только улыбнулся и отшутился. А дома уж непременно похвастался бы. Пусть знают: и в Петербурге тульский мерщик пришёлся ко двору.

Я снял сапоги, уложил одежду под голову и лёг. На завтра предстояли новые испытания, а участвовать в них лучше было отдохнувшим.

Отдохнуть мне так и не удалось. Не успел я толком устроиться на лавке, как дверь мастерской снова открылась. Снова появился знакомый артиллерист. В руках он держал сложенный лист бумаги, а под мышкой — небольшую папку.

— Не спите ещё, Иван Тимофеевич? — спросил артиллерист, подходя к лавке. — Я из комиссии. Привёз порядок завтрашних испытаний — председатель велел ознакомить вас сегодня.

— Не сплю, ваше благородие, — сдерживая зевоту ответил я.

Я сел и принялся обуваться. Артиллерист положил папку на стол писаря и достал сложенный лист.

— Ваши гильзы уже снаряжают, Иван Тимофеевич, — офицер дождался, пока я подойду. — Работать будут всю ночь, к утру обещают закончить. Председателю я доложил: партию приняли, в срок вы уложились.

— Значит, завтра стрелять будем? — я придвинул лампу, чтобы лучше видеть бумагу.

— С рассвета, — артиллерист развернул лист. — Пятьсот выстрелов, отдельными сериями. Проверят с песком, с водой, на морозе. После каждой серии — осмотр и запись всех повреждений и задержек. Сколько дней потребуется, столько и будем испытывать.

Я уже представлял, сколько работы предстояло проделать. Одно дело — проверить оружие после десятка выстрелов, и совсем другое — заставить его работать в условиях, когда грязь набивается в механизм, а вода замерзает на металлических деталях. Причём часть неисправностей могла проявиться только после длительной стрельбы.

— Порядок осмотра после серий в бумаге указан? — спросил я.

— Указан. Но есть ещё кое-что, о чём вам лучше знать заранее.

Артиллерист положил лист на верстак.

— На соседнем рубеже поставят винтовку Карле. Её испытания к концу идут, бумаги по ней, считай, готовы. Комиссия решила гнать обе системы одновременно, в одинаковых условиях. Выдержит ваш затвор рядом с ней — будет о чём говорить дальше. А начнёт давать задержки — ждать, пока вы его переделаете, никто не станет. Карле примут, а ваше, тульское, так и останется опытным образцом, и на этом весь сказ. Жаль будет: своё ружьё, свой русский мастер, а солдату опять иностранную систему дадим.

Что ж, в любом случае я и не рассчитывал, что Карле снимут с рубежа. Её испытывали задолго до того, как меня привезли на Фонтанку, по ней всё было почти решено, и мои пятьсот выстрелов этого не изменят. Её примут — с этим я спорить не собирался. Мне было нужно другое: чтобы мои выстрелы легли в тот же журнал, строка к строке рядом с её выстрелами, при одной погоде и одном песке. Принятое ружьё потом сравнивают не с обещаниями, а с тем, что записано рядом с ним.

Я посмотрел на принесённый распорядок. Сравнение двух систем меня вполне устраивало, особенно если условия действительно будут