Королевская кровь-14. Часть 2 - Ирина Владимировна Котова

Он бесился, но смирял себя, давил — чувствовала она его желание обуздать ее, заставить подчиниться. Но и восхищение было там, и желание полыхало еще ярче.

— Можно поделить. Будет то, где мое слово будет решающим. Будет то, где твое.

— На кухне и в уборке? — спросила она с насмешкой.

— А ты наоборот хочешь? — усмехнулся он в ответ. — Как у вас принято?

Лариди покачала головой. Слишком далеки их миры, слишком.

— Иди к своим бойцам, медведь, — велела она.

Он поднялся. Подошел ближе, почти вплотную. Склонился — и тяжело вдохнул ее запах, почти коснувшись щеки губами. Желание его снова плеснуло во все стороны тяжелой волной — и Церсия схватила Ровента за шею, предупреждая, что далеко заходит.

Рука ее, сильная, на теле его казалась маленькой.

— У нас не касаются женщин без их дозволения, — предупредила она.

— Ты же меня сейчас коснулась без моего дозволения? — усмехнулся он. — Или то, что дозволено тебе, мне нельзя? — Ровент взял ее за руку, удерживающую его, отнял от шеи, усмехнулся, и, развернув, склонившись, с неожиданной для такого зверя трепетностью поцеловал в ладонь.

— Говорят, те из вас, у кого много крови богини в жилах, могут ощущать эмоции, — проговорил он. — Разве ты не чувствуешь, что я честен с тобой?

— Чувствую, — ответила серенитка, не забирая руку.

— У нас, берманов, нет такой возможности. Но зато есть нюх, — и он снова вдохнул воздух у ее ладони. — И он говорит мне, что я все еще волную тебя, женщина. Даже сильнее, чем прежде.

— Желание еще не любовь, — проговорила она спокойно.

— Но и не равнодушие, — усмехнулся он и медленно провел губами по ладони, щекоча еще влажной бородой. Поднял на нее глаза. — Хотела бы ты лечь со мной сейчас на эти мхи, Церсия? У тебя были мужчины, я чую, но раз никто не разжег тебя, это сделаю я.

— Ты забываешься, — холодно отчеканила она. И отняла ладонь.

Он вновь втянул носом воздух и покаянно качнул головой.

— Говорю же, совсем дурак с тобой становлюсь. А ты меня не прогоняешь. Почему, Церсия?

— Я слушаю тебя и слушаю себя, — ответила она честно, глядя в темные провалы его глаз. — И не знаю пока, что сказать тебе в ответ.

Он смотрел внимательно и жадно. Лариди подняла руку и коснулась его лица — и зверь прикрыл глаза. Желание его звенело пряностью, сладостью, горечью и жаром. И удовольствие растекалось от него медом.

— Мы не знаем друг друга, — говорила она, а сама скользила пальцами ниже — по шее к плечу, покрытому короткой порослью. — Что мы можем понять здесь, в редкие встречи? Может, я бью своих домочадцев, или ты бьешь детей. — Он мотнул головой, да и сама она понимала, что такому, как он, нужен добрый бой, а не измывательство над слабыми. — Или есть у нас в прошлом что-то, что для другого неприемлемо? Не ты ли, — она взглянула ему в глаза, — возглавлял мятеж против своего короля?

От него плеснуло глубинной виной, даже стыдом, и смирением, и болью. Через прикосновения считывалось лучше — и, значит, она угадала, что есть в нем и темные пятна. Да и странно было бы, если бы их не оказалось.

— Я, — сказал он спокойно, и хорошо, что она ощущала весь тот вал чувств, что поднялся в нем. — Узнавала про меня, Церсия?

— Да, — ответила она. — Хотя я и сама могла вспомнить твое имя, но не вспомнила. В декабре про это весь мир говорил.

— Это хорошо, что узнавала, — он усмехнулся. — Тогда ты должна знать, что я кровью смыл этот проступок. И что делал я это в традиции своей страны и из верности своей стране. Но я был неправ. И это заставило меня понять, что традиции не должны заменять разум.

— У нас говорят, что предавший однажды предаст дважды, — заметила она.

В нем полыхнула ярость, и показалось, что он сейчас схватит ее руку, так и лежавшую у него на плече, сделает ей больно. Для этого она и говорила.

Но и тут он стерпел.

— Зачем ты пошла со мной сюда, если уже и рассудила, и вынесла приговор, Церсия?

Она помолчала. Вновь сдвинула руку выше, по мощному бугристому плечу к шее, и Ровент выдохнул, замерев. Только глядел так, будто в драку кинуться готов.

— Матушка гневается, когда не принимаешь ее дары, — проговорила она тихо. — Но как принять то, что мы такие разные? Что наше различие и прошлое может сделать нас обоих несчастными, а дом наш — полем боя? Ты непрост, но и я непроста, Ольрен. Ты привык быть всевластным хозяином, и я так же. Если ты и уступишь поначалу, то потом натура твоя будет брать свое. И я не смогу покоряться и подчиняться.

Сквозь желание пробивалась и злость, и азарт, и задумчивость.

— Но мы оба обучены держать слово и хранить верность, — ответил он рычаще. Взял ее ладонь и положил себе на сердце, и ее вдруг окутало теплом: столько уязвимости было в этом жесте. — И мои ошибки только убедили меня в том, что это и есть высшая ценность. Мы сможем договориться, Церсия.

Она помолчала, слушая его сердце. Он ждал ее ответа.

— Повтори мне то, что ты предложил, после войны, — проговорила она наконец. — Сейчас я на службе и решаю головой, а не сердцем. Выдержишь время, не остынешь, не окажется, что плотское это горение, а не сердечное, тогда я тебе и дам ответ. А сейчас уходи, Ольрен.

Лариди потянулась и коснулась его губ губами — и он от изумления качнулся назад, но тут же обхватил своими ручищами, притянул к жаркому телу и тоже поцеловал, глубоко и жадно. Подхватил ее, как пушинку, приподнял, заставляя обвить ногами бедра, развернулся, прижимая к дереву спиной и купая ее в цунами своего вожделения. И так хорош был этот поцелуй, что она, так и быть, не стала ронять его на землю или ломать руку за дерзость. Она была права — касаться его было горячо и приятно. И если он ощущал себя пятнадцатилетним пацаном, то она себя — девчонкой, впервые нырнувшей на глубину моря и доверившейся мощи стихии.

— Я тебя до лагеря провожу, — сказал он, когда она все же положила руку ему на губы, останавливая, и