Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк

— Надя, — сказал он.

— Что?

— Можно не быть хорошей дочерью каждую секунду.

Она посмотрела на него уже прямо.

— А плохой можно?

— Можно быть живой.

— Это вы теперь всем назначаете?

— Побочный эффект отделения.

Она отвернулась, но фраза дошла. Павел это увидел по её плечам: они на секунду перестали быть такими прямыми.

В палате Михаил Ильич сидел на кровати полубоком, опираясь на подушки, и смотрел в окно с выражением человека, которому лично не понравилась погода. Увидев дочь, он не обрадовался. Радость в их семье, видимо, считалась эмоциональным разгильдяйством.

— Долго, — сказал он.

Надя поставила пакет на тумбочку.

— Я после смены.

— А я тут отдыхаю, думаешь?

— Я принесла еду.

— Опять творог?

— Ты просил творог.

— Я просил нормальный.

— Папа, творог не бывает с характером, который тебе подходит.

— Бывает. У тёти Клавы был.

— Тётя Клава умерла двенадцать лет назад.

— Потому что люди нормальные уходят, а творог остаётся какой попало.

Павел остался у двери. Формально он уже мог уйти. Консультация была в другой стороне, и Надя явно не хотела свидетеля. Но Михаил Ильич заметил его и прищурился.

— Это кто?

— Павел Андреевич. Врач из другого отделения.

— Зачем?

— Просто зашёл.

— В больнице никто просто не заходит. Либо проверять, либо сообщать, либо заблудился. Вы какой?

— Заблудился, — сказал Павел.

Михаил Ильич хмыкнул.

— Честный. Редкость. Садитесь, если заблудились. Всё равно тут все сидят без дела, кроме меня.

— Ты лежишь, пап.

— Вот именно. Принудительное безделье. Хуже наказания.

Надя достала контейнер с супом. Сняла крышку. В палате сразу запахло домашним бульоном, лавровым листом и морковью. Сосед Михаила Ильича, круглый мужчина с перебинтованной рукой, повернул голову на запах так, как в пустыне поворачиваются к слову «вода».

— У вас дочь золото, — сказал сосед.

Михаил Ильич посмотрел на него.

— Вам откуда знать? Вы мою дочь не воспитывали.

— Зато суп чувствую.

— Суп — не доказательство золота. Суп — доказательство кастрюли.

Надя молча достала ложку. Павел увидел, как у неё напряглись пальцы. Этот обмен был для них привычным. Она приносит заботу, он проверяет её на прочность. Она терпит, он убеждается, что всё ещё может ранить. Семейная механика, старая, как облупленная батарея.

— Соль где? — спросил Михаил Ильич.

— В контейнере.

— А почему не в солонке?

— Потому что я принесла из дома. Солонка тебе зачем?

— Чтобы человек чувствовал себя человеком, а не заключённым на пищеблоке.

Надя достала маленький контейнер с солью и поставила перед ним.

— Вот. Чувствуй.

Он взял щепотку, посолил суп, попробовал, поморщился.

— Пересолила.

— Ты сам только что посолил.

— Значит, не остановила.

Сосед по палате закашлялся, пряча смех. Надя резко закрыла пакет.

— Папа, я не могу выиграть этот конкурс, правда?

Михаил Ильич посмотрел на неё.

— Какой конкурс?

— Любой. Суп не тот, соль не та, я долго, я рано, я молчу, я говорю, я прихожу, я не прихожу. Ты меня в телефоне подписал «не звонить». Тебя забрали в больницу, а я узнала через соседку. И всё равно я стою здесь с твоим творогом, солью и футболкой, а ты объясняешь мне, что я неправильно принесла соль.

В палате стало тихо. Даже сосед перестал дышать в сторону супа.

Михаил Ильич посмотрел на дочь. В его лице мелькнуло что-то — испуг, злость, стыд, тут же замазанные привычной ворчливостью.

— Ты если пришла скандалить, могла не приходить.

— Я пришла не скандалить.

— А что делаешь?

— Не знаю, — сказала Надя. — Может, впервые не проглатываю.

Павел почувствовал, что стоит в чужой кухне, хотя вокруг были больничные стены. Такие разговоры всегда родом из кухни: там люди годами едят, молчат, режут хлеб, стучат ложками, произносят мелкие фразы, которые на самом деле значат «ты мне нужен» или «ты меня ранил». В палату они приходят уже взрослыми, больными и с контейнером супа.

— Я тебя не просил приходить, — сказал Михаил Ильич.

— Да. Ты сделал всё, чтобы я не пришла. Подписал «не звонить». Не открывал дверь. Передавал ключи через соседку. Говорил всем, что дочери у тебя нет, только медсестра какая-то в больнице чужих стариков облизывает.

— А что, неправда?

Надя побледнела. Павел сделал шаг вперёд, сам не зная зачем. Но она подняла руку, останавливая его.

— Правда, — сказала она тихо. — Я чужих стариков действительно часто мыла, кормила, слушала и жалела лучше, чем тебя.

Михаил Ильич резко отвернулся к окну.

— Вот.

— Но ты не был просто стариком, пап. Ты был человеком, который мог одним словом сделать так, что мне снова десять лет и я виновата, что чашку поставила не туда.

Он молчал.

— Ты после мамы стал невыносимым.

— А ты после матери стала начальницей.

— Потому что кто-то должен был держать всё.

— Я не просил.

— Ты вообще ничего не просил. Ты требовал или молчал.

Михаил Ильич повернулся к ней. Глаза стали злые.

— А ты хотела, чтобы я что? На колени встал? Сказал: доченька, мне страшно, жена умерла, я не знаю, как один? Так, что ли? Красиво? По-книжному?

— Нет, — сказала Надя. — Не красиво. Хоть как-нибудь.

— Я не умею.

— И я не умею.

Эта фраза вдруг выключила спор. Они оба замолчали. Отец и дочь смотрели друг на друга так, будто впервые заметили: перед ними не враг, а человек, у которого тоже нет инструкции. Михаил Ильич, кажется, хотел сказать что-то резкое, но не нашёл. Надя стояла у тумбочки, руки по швам, как девочка, вызванная к строгому отцу за разбитую чашку.

В дверях, конечно, появился Семён. На этот раз без ведра. В руках он держал солонку. Настоящую, стеклянную, с металлической крышкой.

— Я извиняюсь, — сказал он, хотя по лицу было видно, что не извиняется. — Тут просили человеческую соль.

Михаил Ильич прищурился.

— Ты кто ещё?

— Семён.

— Это не профессия.

— Пока нет, но я стараюсь.

Надя закрыла глаза.

— Семён, пожалуйста.