Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев
Запаса высоты не хватило. Машина тяжело перевалилась через крыши пристанционных складов и, теряя скорость, стала просто падать. Шасси видно не было. Пилоты сделали единственно возможное: выровняли машину и в последний миг как-то задрали нос, роняя её на брюхо.
Удар о мёрзлую, припорошенную снегом землю отдался у меня в ногах. Фюзеляж заскрежетал, вспарывая дёрн и промёрзший суглинок, поднимая их волной, расшвыривая куски в разные стороны. Самолёт несло по инерции прямо на деревянную избу на углу Лесной и безымянного переулка. Раздался удар и треск — правое горящее крыло врезалось в угол дома, разметало старые брёвна, которые вместе со стропилами и обломками крыла рухнули, погребая под собой мелькнувшие на миг светлые контуры белёной печки и какую-то домашнюю утварь. Дом вспыхнул мгновенно, как спичка — никогда такого не видел. Борт, лишившийся крыла, развернуло боком, и он остановился. Обрубок правого крыла и хвост продолжали гореть.
— Бегом!!! — Войлошников сорвался с места ещё раньше меня, едва только полыхнула изба.
От здания госпиталя, до которого от разорванной пулями или осколками морды самолёта оставалось метров триста, уже бежали люди, на бегу накидывая на плечи шинели, плащ-палатки, одеяла — кто что успел схватить. С некоторых, кажется, капала вода. Следом показались фигуры с вёдрами, двигавшиеся куда медленнее. Я краем глаза успел заметить, как двое забрасывали мёрзлой землёй и снегом догоравшую полосу «посадочных огней» — дорожку из бензина или керосина, указавшую Мухину путь с облаков на грешную землю. Один из них, сбросив гимнастёрку, накрыл пламя ею. До хвоста, и без того горевшего, оттуда было шага четыре, и оставшийся в нижней рубахе боец прикрывал лицо ладонью от жара.
Дым валил столбом. Трещали полыхавшие брёвна избы. Где-то внутри самолёта ещё рвались патроны. Но людей это не остановило.
Вова, прикрывая лицо рукавом, первым ворвался в распахнутую грузовую дверь самолёта.
— Носилки! — проорал он, закашлявшись.
— Здесь! — крикнул оказавшийся рядом Коля.
Времени не было. Не то, что лишнего — а вообще никакого. Внутри вздрагивавшего корпуса самолёта что-то грохало время от времени. Эта дрожь напоминала предсмертные судороги загнанной лошади. Должна была, наверное, навести на мысль о том, что в баках могло оставаться топливо, что упавший ПС-84 в любой миг мог рвануть, что рвавшиеся от жара патроны внутри могли зацепить. Но не навела.
— Два одеяла сюда, плащ-палатку поверх, — указал я место. Думая только о том, чтоб изба не прогорела быстро, потому что от неё было хоть какое-то освещение.
— Рванёт, Вань, — Коля, державший ручки носилок, выступил голосом разума.
Я ответил разуму коротко и нецензурно. Потому что к приличным словам картинка не располагала никак.
На брезенте носилок лежал мужчина возрастом крепко за пятьдесят. Он был без сознания, дышал слишком редко и слишком хрипло, лицо залито кровью, гражданская одежда пропитана тёмным.
И на левой ноге его был уродливый ортопедический ботинок.
Женю извлекли из кабины следующим. Он был в сознании, но правая рука висела плетью: осколок точно перебил плечевую кость, разорвал мышцы и, вероятно, повредил сосудисто-нервный пучок. Кровь толчками била из раны, Мухин, стиснув зубы, пытался зажать её левой рукой, но сил уже не было. Оля, поднырнувшая под руку санитара, мгновенно наложила жгут.
— Прости, Зинуша… Чарку выпить пока не могу, — прохрипел лётчик-ас, попытался улыбнуться, показав красные от крови зубы, и потерял сознание.
Плетнёва, стоявшая чуть в стороне, чтобы не мешать медикам, прижала обе ладони к губам и осела прямо на снег. Но это я тоже видел как-то неявно, даже не краем глаза, а будто бы и вовсе то ли ухом, то ли вообще затылком. Продолжая осматривать умиравшего хромого. А он умирал по-настоящему.
Травматический шок, внутреннее кровотечение, повреждение грудной клетки с критическим нарушением дыхания. Под распоротой и распахнутой рубашкой, мокрой насквозь, нашлось и входное ранение, на палец левее мечевидного отростка грудины. Рёбра точно сломаны. Но если судить по бледности, которую не скрывала даже густая копоть на лице, и вздутым венам на шее — это было вообще не самым страшным. Транспортировка в «четырёхсотый», даже на триста метров, точно добила бы его. Нужно было работать сейчас. Даже несмотря на то, что уже было очень поздно.
Пульс за сто двадцать точно, слабый. Исчезает на вдохе. Это «парадоксальное дыхание», когда кровь сдавливает сердце. Перикард, а возможно и миокард повреждены. Тампонада. Здесь таких даже под деревце не отправляли. Просто не успевали донести.
— Лётчика, Вань, — услышал я хриплый голос казака. Говорившего о том, что спасать надо Мухина.
— Сам. Найди Ильину, она поможет, — бросил я, вываливая прямо на плащ-палатку содержимое сумки.
— Разреши ассистировать, — попросил он неожиданно.
— Валяй. Коля, в полусидячее его, — не отрываясь от вороха инвентаря, велел я.
— Тоны сердца глухие, на вдохе пульса нет, — вытянув из уха один наушник фонендоскопа, доложила Ольга. А то я не знал…
— Триада Бека, острая тампонада сердца, — появившаяся привычка комментировать собственные действия снова дала о себе знать. — Высокое центральное венозное давление, отдалённые тоны сердца, снижение артериального.
Руки мои в это время подносили к раневому каналу длинную иглу.
— Но это же верная… — Шиханова не договорила. Видимо, в Сибири среди врачей тоже было не принято называть врага по имени.
— Посмотрим. Работаем, — игла, надетая на большой шприц, пошла под мечевидный отросток, почти под сорок пять градусов к коже, по направлению к левому плечу.
Я подтягивал поршень постоянно, следя за глубиной. И после прокола перикарда, который почувствовал пальцами, пошла жидкость. Тёмная, почти чёрная кровь. Шприцы подавал Владимир, один за другим — это было быстрее, чем выдавливать из одного и того же на подтаявшую под коленом землю и снова искать носиком иголку. Получилось эвакуировать из сердечной сумки около двухсот миллилитров.
— Наполнение заметно выросло, парадоксальный ушёл, — доложила Ольга, одной рукой прижимавшая мембрану фонендоскопа к груди, пальцами другой проверявшая пульс на сонной.
— Глюкозу пять процентов капельно сейчас и позже. Катя, Тамбол есть? — Белова стояла на коленях напротив, рядом с Вовой.
— Однопроцентный, — кивнула она, моментально доставая из пенала пузырёк. Знакомый, синего стекла. Молодец товарищ Зайцев, продолжал работать.
— Два кубика внутривенно. Кровь, первую группу. Тёплая есть?
— Да, делаю, — отозвалась она, разматывая одеяло, в котором оказалась эмалированная кастрюля, из которой на холодном ноябрьском воздухе шёл пар. В ней показались флаконы с донорской кровью, без этикеток. Наверняка схватила именно первую, которую можно было переливать всем остальным группам. Вот это я понимаю,