Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Давление сто на шестьдесят, — отчиталась Ольга, снимая манжету тонометра.

Я присмотрелся к раненому. Цианоз — синяя бледность — уходил.

— Положение при транспортировке не менять, нести полусидя, — Коля кивнул. — К Серафиме на торактомию.

Его ещё не успели поднять, когда из переставшей гореть хвостовой части самолёта начали выносить тела. Погибших было восемь: пятеро сопровождающих бойцов в когда-то белых, а теперь чёрно-красных маскхалатах поверх формы без знаков различия. Из грузового отсека и кабины достали экипаж. Второй пилот получил осколочное в голову, почти лишившуюся верхней части — выше бровей и ушей практически ничего не осталось. Бортмеханик, посечённый множеством осколков, в раздутой от впитавшейся крови лётной форме. Радист, молодой парень, с разорванной осколком шейной артерией, был, наверное, ещё жив, когда его вытащили, но умер на руках у санитаров прежде, чем успели наложить зажим.

Их бережно укладывали в ряд на брезент, расстилая сверху плащ-палатки. Те, кто делал это, сбросили ушанки прямо в грязь, смешанную с кровью, которая окружала самолёт.

— Жив⁈ — Березин, как с ним это часто бывало, появился будто из-под земли.

— Пока да, — кивнул я, глядя на то, как очередная плащ-палатка прятала от глаз живых стеклянные, мёртвые глаза паренька-радиста.

— В сознании? — Деда если и волновали покойники, то виду он не подавал.

— Нет. У него игла в сердце, обеспечивает отток крови, пока операцию не сделали. Бить по щекам и трясти нельзя, — на всякий случай показал я очевидное. Ну, мне очевидное.

— Серёжа, под особый контроль! — будто гавкнул он.

— Есть, товарищ майор госбезопасности, — отозвался Мальцев, появившийся, наверное, оттуда же, откуда и сам Андрей Ильич.

Раненый кашлянул, дёрнулся было, но пошевелиться ему не дали руки, мои, Коли и Вовы, зафиксировав положение тела. Но глаз открыть помешать ему мы не могли.

Прозрачно-льдистые, голубые, они моргнули два раза. Потом третий. И я прямо почувствовал, как под руками осторожно, незаметно, напрягаются чужие мышцы, одна за другой. Он оценивал собственное состояние. Значит, был в сознании.

— Guten Morgen, Herr Schultz! (Доброе утро, господин Шульц!) — в голосе Березина были торжество победителя и смерть. Смерти было больше, значительно.

— Das würde ich nicht sagen, Genosse Berezin. Und wie spät ist es jetzt? (Не сказал бы, товарищ Березин. А который час?) — хромой, названный Шульцем, говорил тихо, медленно. Ну, с двух-то кубиков Тамбола… Перед тем, как начать говорить, он покосился на длинную иглу, торчавшую из его груди, приклеенную пластырем к марлевым салфеткам и тампонам, чтобы не сбилась при переноске.

— Es ist fast drei Uhr nachts, (Почти три часа ночи) — Дед прищурился и будто бы даже уши прижал по-волчьи.

— Fast? (Почти?) — я не понял, что, но в водянистых глазах немца явно что-то мелькнуло.

— Es ist eine Minute vor drei, (Без одной минуты три) — сверившись с часами, ответил Андрей Ильич. Отведя взгляд от хромого на неуловимую долю секунды.

Улыбка на лице вытянутого с того света фашиста была неожиданной. Но такой злобно-торжествующей я, кажется, не видел ещё никогда и не у кого.

И тут раздался взрыв, далёкий, но явно мощный, а над крышами нашего протезного цеха, откуда тоже высыпала тьма народу, увидев и услышав приземление-падение самолёта, полыхнуло зарево вряд ли близкого, но явно очень серьёзного пожарища.

— Nun ist es aber wirklich ein guter Morgen! (А вот теперь точно доброе утро!) — оскалившись, произнёс немец.

Не будь я хирургом, и будь моя воля — я, наверное, вколотил бы ему иглу поглубже. Но воля была не моя, и врачом я оставался по-прежнему. Поэтому и перехватил руку Березина, которая опять явила чёрный «Тульский Токарева» быстрее, чем можно было ожидать.

— Рано, Андрей Ильич, — вырвалось у меня.

— Думаешь? — не сводя глаз, смотреть в которые не хотелось совершенно, от водянистых фашистских, прохрипел Березин.

— Уверен, — почти так же, как он сам не так давно, кивнул я. — Рано. Легко отделается, паскуда, жалко. Дайте мне хотя бы недельку.

— Зачем? — он уже не так сильно старался поднять ствол, преодолевая сопротивление моих рук, явно включаясь в игру на лету.

— Подлатаю его маленько, чтоб пожил ещё чуток.

— А потом? — в голосе старого чекиста прорезался интерес. Так, не заиграться бы мне, и не переиграть.

— А потом я ему вырежу грудинно-ключично-сосцевидную мышцу, — оскалившись, сообщил я. И добавил, — Или обе.

— А это зачем? — растерянностью в вопросе Деда и не пахло, чисто деловое уточнение.

— А чтобы башки поднять не смог, сука, — я подпустил в голос безуминки. Той, какая приходит после боя, после того, как на твоих глазах «двухсотят» тех, с кем ты утром смеялся и пил чай. — Чтобы фашистская гадина никогда больше не подняла голову. А потом наложу струбцинку ему на бедренную кость и начну ручку крутить. Ме-е-едленно…

Кажется, с безуминкой я всё же переборщил. Оля ахнула и отпрянула, едва не прыжком скрываясь за спиной Владимира. Который хмурился откровенно опасно. Явно выбирая, как бы меня половчее связать или хотя бы оглушить.

— Зачем струбцинку? — прищурился Березин.

— В надкостнице много нервных окончаний. Это будет очень, о-о-очень больно, — я склонил голову к плечу, приоткрыв чуть рот, кровожадно. Ахнула теперь и Белова, следившая за тем, чтобы советская донорская кровь правильно вливалась в фашистские вены.

Немец, Шульц он там или «Гефест», не двигался. Только левое нижнее веко выдавало напряжение. И вон та жилка на виске. И мизинец тоже дрогнул дважды. Боишься, когда страшно, шпионская морда…

— Коля, проследи за герром Шульцем. Донести до госпиталя, который он, сука, раз пять уже пытался уничтожить, бережно, ласково, не-е-ежно, — начал я, не отводя глаз от немца. — Полная иммобилизация, полнейшая, чтоб только моргать мог и ссаться. Помнишь, как Сличенко тогда схомутали?

— Помню… — пробормотал Чарный. — Вань…

— Вот точно так же. Катя, загрузи его так, чтобы шесть часов проспал. Прямо сейчас, — перебил я его, командуя Беловой.

Та только кивнула, сразу же вводя иглу в трубку системы. И уже через несколько секунд водянистые глаза стали мутнеть, веки всё неохотнее поднимались и наконец сомкнулись окончательно.

— Тащите его в операционную, братцы, — велел я, поднимаясь. Нормальным тоном.

— Ого! Ты глянь-ка! — Березин ткнул в бок Войлошникову тем, что было под рукой. Точнее, в руке. Стволом «ТТ». — Алейников! Столяров! Ну, арти-и-ист!

— Скорей уж Абрикосов, — буркнул Вова, покосившись на панибратски торчавший под рёбрами пистолет без всякого удовольствия. — Борис Ливанов.

— Да? — с сомнением глянул на меня Дед, убирая оружие. — Ну да, на Абрикосова чем-то и впрямь смахивает.

— Глаз у тебя дикий был… коллега, — не