Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

— Свидетелем.

— Вот именно. — Он в первый раз посмотрел на меня с чем-то похожим на интерес. — Верно. Не следователем. Свидетелем, которого защита будет полоскать три дня подряд, выясняя, почему он полгода собирал материалы в нерабочее время, минуя своих начальников.

Я молчал.

— Так что в поле вы со мной не поедете, — закончил Локхарт. — Отдадите бумаги, объясните, что в них написано, и будете сидеть у себя. Понадобитесь, вызову.

Он встал, снял со спинки стула пиджак и начал застегивать рукава.

— Сколько до Питтсбурга? — спросил я.

— Четыре часа, если не гнать.

— Вы летите?

— Я не летаю. — Локхарт взял с подоконника сумку. — На месте нужна машина, а брать ее на месте терять два часа и получать то, что осталось. Поеду на своей.

— Возьмите меня.

Он остановился.

— Что?

— Возьмите меня с собой.

Локхарт поставил сумку обратно на подоконник и повернулся ко мне.

— Я вам только что объяснил.

— Все верно. — Я подошел к столу. — Теперь послушайте вы, потому что потом вы уедете, а я останусь здесь, разговаривать будет поздно.

Он посмотрел на часы, потом опустил руку.

— Минуту.

— Тело убитого лежало на спине, головой на север. Одежда расстегнута и отвернута, грудь открыта. Руки вдоль тела, ладонями вверх, ноги сведены. Рана одна, между ребер слева, широкий клинок. Крови на бетоне почти нет, потому что ее собрали в плоский широкий сосуд, по кромке круга остался отпечаток его края.

Локхарт не пошевелился.

— Над головой, примерно в футе, нарисован знак. Солнечный круг с расходящимися лучами, под ним рога концами вверх. Нанесен кровью.

Тишина в кабинете продержалась секунд десять.

— Кто вам это сказал? — спросил он наконец, голос у него изменился.

— Человек из казначейства, разговаривавший со следователем сегодня в полдень.

— Данные о знаке полиция держит закрытыми. Мне их сообщили час назад по телефону и просили не распространяться.

— Знаю. Поэтому я и поднялся к вам, а не пошел куда-нибудь еще.

Локхарт медленно сел на край стола.

— Продолжайте.

— Дальше вот что. Тот же знак зарисовал по памяти журналист Дэниэл Рурк в декабре прошлого года, увидев его на бланке в кабинете адвоката на Коннектикут-авеню. В феврале Рурк выпал из окна отеля в Гринвич-Виллидж, это списали на несчастный случай. Зарисовка лежит у меня в сейфе.

— Это довольно любопытно.

— В моем сейфе. — Я повторил и выдержал паузу. — Тот же знак стоял на фотографии, сделанной мной в кабинете Мартина Форреста в семьдесят втором году. Снимок в деле, в той папке, что вам передадут завтра. Только в описи он проходит как «изображение декоративного характера», потому что описывал его человек, никогда этого знака больше нигде не видевший.

Локхарт достал из кармана сигареты, вытряхнул одну, посмотрел на нее и убрал обратно в пачку.

— Что этот знак означает?

— Солнечное божество восточного культа, распространившегося в римской армии во втором веке. Обряд посвящения включал заклание быка, и кровь собирали в чашу. — Я говорил ровно. — Я не утверждаю, что мы имеем дело с настоящими последователями. Я утверждаю, что человек, укладывающий тело головой на север и рисующий над ним этот знак, повторяет конкретную схему, а не изображает сумасшедшего.

— Какая в этом разница?

— Сумасшедший делает это для себя. Здесь делают для тех, кто узнает процедуру.

Локхарт встал и прошелся по пустому кабинету до окна и обратно.

— Митчелл, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы понимаете, что сейчас происходит?

— Что же?

— Вы мне сообщаете, что в закрытых материалах моего дела лежит улика, неправильно описанная в описи и что расшифровать ее могу только с вашей помощью. — Он повернулся. — Это называется поставить меня в неловкое положение.

— Это называется вам нужен человек, узнающий знак с трех слов. Такой человек в здании только один.

— Такого человека я могу вызвать повесткой в любой день.

— Можете. — Я кивнул. — Но в Питтсбурге обещали дождь к вечеру. Знак нанесен кровью на бетоне. К утру от него останется только пятно.

Он смотрел на меня долго. Потом снял с подоконника сумку и пошел к двери.

— Правила такие, — сказал он, проходя мимо. — Говорю я. Вы стоите за лентой и молчите. Захотите сказать что-нибудь тамошним, скажете сначала мне и я решу можно ли говорить. В протоколе вас нет, в списке выезжающих тоже, если кто-то спросит, вы поехали со мной как консультант по моему устному распоряжению.

— Согласен.

— В отчете Томпсону напишете то же самое. Слово в слово.

— Хорошо.

Локхарт остановился в дверях и наконец подал руку. Пожатие вышло короткое и сухое, из тех, какими не здороваются, а закрывают сделку.

— Машина внизу, синий «Форд», второй ряд от выезда, — сказал он. — Через восемь минут. Опоздаете на девятой, уеду.

Я успел на седьмой.

Машина оказалась не служебной.

Синий «Форд Гэлакси» шестьдесят девятого года, с вмятиной на заднем крыле и с виниловой крышей, выгоревшей до серого. На заднем сиденье лежали сложенное шерстяное одеяло, резиновые сапоги и картонная коробка с надписью фломастером «ЧИКАГО 68–71».

— Свою машину вожу с Чикаго, — сказал Локхарт, заводя. — Казенные меняют раз в год, и каждая следующая все хуже.

Он вырулил на Пенсильвания-авеню, дальше мы сорок минут выбирались из города через Джорджтаун и по мосту. За Роквиллом дорога пошла свободнее.

Он взял скорость в шестьдесят пять миль в час и держал без малейшего отклонения. Я потом заметил, что стрелка у него не гуляет вообще, ни на подъемах, ни под уклон. Так ездят люди, проводящие за рулем больше времени, чем в кресле.

— Курите? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. — Он опустил стекло на два пальца и закурил. — Тогда я покурю, а вы откройте окно, когда надоест.

Миль двадцать мы проехали молча.

Потом Локхарт спросил:

— Пещера в Озарке. Как вы туда попали?

— По карте водного стока.

— Это как?

— Тело убитого нашли в ручье ниже по течению. Ил на одежде не совпадал с грунтом в русле, там другой минеральный состав, с высоким содержанием кальцита. Такой дает только известняк. Я взял геологическую карту