Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин
Стрип-дистрикт лежит вдоль реки Аллегейни, между железнодорожными путями и водой. Это узкая полоса складов, оптовых баз и вокзальных пакгаузов, где днем стоит гвалт, а к вечеру остаются только фонари над воротами и пустые поддоны у стен.
Переулок мы нашли по машинам.
Три полицейские машины поперек въезда, ограждение из деревянных козел с натянутой веревкой. Футах в двадцати вглубь брезентовая палатка на четырех стойках, растянутая прямо над бетоном. Под ней горела переноска на проводе, тянувшемся к полицейскому фургону.
Крамер оказался мужчиной лет пятидесяти, в плаще поверх костюма, с мокрым воротником и сонным выражением лица, какое возникает на вторые сутки без сна.
— Вы из Вашингтона?
— Локхарт. — Он показал удостоверение. — Это Митчелл.
Крамер посмотрел на меня, не спросил ничего и повел их обоих под ленту.
Дальше двадцать минут они разговаривали вдвоем у фургона, я в этом не участвовал. Так договорились.
Я стоял под навесом склада напротив, смотрел на палатку, на подходы к переулку и на то, как вода с крыш сходит по водосточным трубам и уходит в решетки ливневой канализации.
Переулок глухой. Въезд с Пенн-авеню, в глубине стена склада и штабель поддонов. Ни одного жилого окна. Ближайший фонарь стоит у въезда, дальше темно.
Место выбрано человеком, приехавшим сюда заранее.
Под палатку меня пустили в семь часов. Локхарт сам поднял полог и сказал Крамеру, что консультант посмотрит бетон. Крамер пожал плечами, ему к этому времени стало все равно.
Внутри палатки стоял сырой брезентовый запах и тепло от переноски. Бетон старый, потрескавшийся, с масляными пятнами, впитавшимися за десятилетия.
Круг я заметил сразу.
Не круг даже, а вымытое пятно неправильной формы, диаметром футов в три, светлее окружающего бетона. Там, где поверхность годами набирала пыль, копоть и масло, кто-то прошелся водой и тряпкой, получилось светлое место в темном.
Я присел на корточки у кромки и попросил подвести ближе переноску.
— Держите под низким углом, — сказал я полицейскому. — Не сверху. Сбоку и почти вровень с бетоном.
Он сделал, как просил, картина изменилась.
При свете сверху бетон выглядит плоским. При свете под углом на нем проявляется рельеф, каждая царапина в тени, читается все, что выступает или вдавлено хотя бы на сотую дюйма.
По кромке вымытого круга шли следы. Их оказалось четыре, все в виде дуги.
Я достал линейку и блокнот и начал мерить.
Первая дуга длиной около четырех дюймов по хорде. Ширина самого следа три шестнадцатых дюйма.
След не сплошной, по центру идет тонкая линия касания, а по обе стороны от нее расплывшийся ореол из подсохшей крови, вытесненной наружу.
Значит, кромка сосуда не плоская. Плоская кромка дает сплошной отпечаток по всей ширине. Тут касание шло по узкой линии, то есть кромка скругленная либо скошенная наружу.
Вторая дуга лежала в футе от первой, под другим углом.
Я измерил ее кривизну старым способом, приложил линейку хордой, померил высоту дуги посередине, по двум числам получил радиус.
Вышло около пяти с четвертью дюймов. У первой и третьей дуги то же самое, пять с четвертью. А у четвертой вышло четыре и три восьмых.
Я померил ее заново, с другой стороны, и получил тот же результат.
— Что-то не так? — спросил Локхарт от входа.
Он стоял под пологом уже минут десять и молчал.
— Три следа от одного сосуда. Четвертый от другого места того же сосуда.
— Объясните.
Я подвинулся, чтобы ему стало видно.
— Если это таз или блюдо, кромка у него одного радиуса по всей окружности. Поставьте его на бетон в трех разных положениях, получите три дуги с одинаковой кривизной. — Я показал карандашом. — Тут три одинаковых и одна другая. Меньше на дюйм без малого.
— Значит, сосудов было два.
— Нет, это значит что у него была не круглая кромка.
Локхарт присел рядом на корточки, не касаясь бетона.
— Овал?
— Нет. У овала кривизна меняется плавно, от максимума на торцах до минимума по бокам, и четвертый след дал бы промежуточное значение, а не резкое. — Я отметил в блокноте. — Тут два дискретных радиуса. Пять с четвертью и четыре и три восьмых. Так бывает, когда кромка составлена из дуг разного радиуса. Например, у сосуда с носиком или со сливом. Или с двумя выступами по бокам.
Затем я двадцать минут ползал по кромке с линейкой и переноской. Полицейский держал лампу.
Нашлось еще три вещи.
На одном из следов, там, где дуга поворачивает, кровь отпечаталась не ровной линией, а с разрывами. Четыре коротких пропуска через равные промежутки, примерно по три восьмых дюйма каждый. Так отпечатывается кромка с насечкой, с орнаментом или с зубчиками.
Второе. В двух местах, внутри вымытого круга, остались точечные капли мелкие, круглые, упавшие вертикально с небольшой высоты. Они шли цепочкой, с интервалом дюймов в восемь, от центра круга к выходу из переулка. Капало с чего-то, что несли в руках.
Третье оказалось важнее всего.
На самой кромке светлого пятна, у северного края, бетон имел старую выщербину, глубиной в четверть дюйма. И в этой выщербине, в самом углу, куда не достала тряпка, осталось вещество.
Не кровь.
Я подцепил его кончиком перочинного ножа и вынес на свет.
Зеленовато-серое, рыхлое, похожее на порошок, слежавшийся комком.
— Что это? — спросил Локхарт.
— Пока не знаю. — Я переложил находку в конверт и подписал. — На известь не похоже, на краску тоже. Цвет как у окисленной меди.
Локхарт молчал. Потом сказал:
— Это патина.
Я поднял голову. Он смотрел не на меня, а на бетон.
— Медь и бронза дают зеленый налет, — сказал Локхарт ровно. — Если сосуд бронзовый и старый, при контакте с кровью налет частично сходит. Кровь кислая.
— Откуда вы это знаете?
— Оттуда же, откуда знаю про сбор крови. — Он поднялся и отряхнул колени. — Митчелл, а вот теперь давайте поговорим.
Мы вышли из палатки под дождь и отошли к стене склада, под навес.
Локхарт закурил, прикрывая спичку ладонью.
— Я наблюдал за вами сорок минут, — сказал он. — Вы не спросили ни разу, когда наступила смерть. Не спросили, кто нашел тело. Не спросили про свидетелей, машины, про то, откуда он шел и куда. Вы сорок минут мерили линейкой края лужи.
— Все перечисленное вы спросили