Криминалист 14 - Алим Онербекович Тыналин

Я попросил перевернуть его.

Спина чистая. Гипостатические пятна на задней поверхности, он лежал на спине после смерти несколько часов, там, где его и нашли.

Ничего больше.

Мы вышли на улицу в начале двенадцатого, я минут пять простоял на тротуаре, пока запах не выветрился.

Дождь прошел. Над рекой висел смог, в Питтсбурге он в этом году держался еще всерьез.

Солнце давало сквозь него желтый, тусклый свет, как через закопченное стекло. С холма напротив, за мостом, ровной серой полосой шел дым от коксовых батарей.

Локхарт закурил и посмотрел на реку.

— Скажите одну вещь, — произнес он. — Без деталей, чтобы мне потом не переписывать протокол.

— Спрашивайте.

— На спине у него ничего нет. А должно быть?

Я подумал, как ответить, чтобы не соврать и не сказать лишнего.

— В двух предыдущих случаях, известных мне по закрытому делу, на одежде мелом писали слово. Одно слово, на латыни. Оно означало положение человека внутри иерархии.

— А тут ничего нет. И что это значит?

— Что у него такого положения не имелось, — сказал я. — Клеймо ставят всем жертвам. А надпись делают только тем, кто состоит в организации.

Локхарт стряхнул пепел.

— То есть он для них не свой.

— Он для них вообще не человек. — Я застегнул пиджак. — В этой системе тот, кого приносят в жертву это животное. Надпись делают своим, казненным по правилам. А Сеймуру просто вспороли грудь и собрали кровь.

Локхарт молчал некоторое время.

— Митчелл, — сказал он потом. — Я вам одно скажу, а вы примете к сведению. Я не сомневаюсь ни в одном вашем слове. Но если вы произнесете это в кабинете у Крамера, он вызовет психиатра.

— Я и не собираюсь это говорить.

— Хорошо. Что вам нужно?

— Телефон и час времени. Я не хочу ждать до завтра чтобы узнать насчет мастерской.

Мотель назывался «Парквей Инн» и стоял на выезде из города, у развязки, двухэтажная подкова из двенадцати номеров с пластиковой вывеской и автоматом льда под лестницей. Автомат работал с рывками, каждые минут двадцать по всей подкове разносился грохот высыпающегося льда.

Телефон-автомат висел в вестибюле, между стойкой и стеллажом с проспектами о зоопарке и наклонной железной дороге на гору Вашингтон. Женщина за стойкой смотрела маленький телевизор с выключенным звуком и не обращала на меня внимания.

Я разменял два доллара мелочью и стал складывать монеты столбиком на полке.

Номер «Кэпитал Антик» я сохранил в записной книжке. С тех пор я не звонил по нему ни разу.

Междугородный оператор соединил с Вашингтоном за минуту.

— «Кэпитал Антик», добрый день.

Голос я узнал сразу. Так же, как узнал бы его через десять лет: Гарольд Сим говорит негромко, с паузами, в конце фразы слегка поднимает тон, будто спрашивает.

— Мистер Сим, это Итан Митчелл. Федеральное бюро расследований. Мы разговаривали в январе.

Тишина в трубке продержалась долго. Я успел услышать, как у него в магазине звякнул колокольчик над дверью и как он сказал кому-то в сторону: «Одну минуту, сэр».

Затем я услышал звук отодвигаемой портьеры. Сим перешел в заднюю комнату.

— Мистер Митчелл. — Голос стал тише. — Я надеялся, что больше никогда не услышу вас.

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете. — Он говорил без злости. — После вашего визита ко мне приходили дважды. Один раз из полиции округа, а в другой раз человек из страховой компании, задававший вопросы, которых страховые агенты не задают. А Уолтер Принс, с которым мы торговали в одном городе двадцать лет, лежит на кладбище в Роквилле.

— Знаю.

— Я опознал человека по фотографии. Я сделал то, о чем меня просили. — Пауза. — И с тех пор запираю магазин в шесть, а не в восемь, и хожу до машины по освещенной стороне.

Я выждал некоторое время.

— Мистер Сим, того человека с фотографии арестовали в мае. Он под следствием по финансовым статьям и сидит в федеральном изоляторе.

— Я читал в газете. — Он помолчал. — И вот теперь вы звоните опять.

— Мне опять нужна ваша помощь.

— Откуда вы звоните, из Вашингтона?

— Из Питтсбурга.

Он вздохнул.

— Говорите, что там у вас.

Я разложил блокнот на полке под телефоном.

— Мне не нужны имена покупателей. Мне нужна консультация специалиста, разговор этот нигде не будет записан.

— Слушаю.

— Сосуд. Бронзовый или медный, с патиной. Кромка не круглая, три замера дали радиус пять с четвертью дюйма, четвертый четыре и три восьмых. По кромке идет насечка с шагом около трех восьмых дюйма. Касание оставляет узкую линию, значит, край скруглен или скошен наружу. Общий размер что-то около фута в поперечнике.

Сим не отвечал. Я слышал, как он что-то двигает на столе.

— Повторите про радиусы.

Я повторил.

— Значит, у него две пары лопастей, — сказал он.

— Объясните.

— Кромка составлена из четырех дуг. Две большего радиуса напротив друг друга, две меньшего между ними. Получается не круг, а четырехлепестковая чаша. — Голос у него изменился, пропала осторожность, появилась интонация увлеченного человека, говорящего о любимом деле. — По-итальянски такую форму зовут кватрефолио. По-английски просто quatrefoil.

— Где такое встречается?

— В церковной утвари. В крестильных купелях, кропильницах и некоторых поддонах под дароносицы. — Он помолчал. — И в подражаниях античному. Римская патера, то есть жертвенная чаша для возлияний, бывала и круглой, и с рельефными лепестками по краю. Настоящих таких почти нет, а вот копий сделали много, начиная с прошлого века.

— Насечка по кромке?

— Это литейный признак, мистер Митчелл. — Сим заговорил быстрее. — Если лить с песком такую мелочь не получить, песок ее забьет. Ровный шаг по всей окружности получается двумя способами. Режут по готовой отливке резцом или льют по выплавляемой модели. Ее делают из воска и прокатывают накатным колесиком. Второй метод быстрее и как раз дает одинаковый шаг.

— Много людей это умеет?

— По стране? — Он хмыкнул. — Художественным литьем в бронзе занимаются сотни мастерских, от Калифорнии до Мэна. Но большинство отливает памятные доски, барельефы и таблички с фамилиями жертвователей. Это плоское литье, другая работа. Полый сосуд с точной кромкой по выплавляемой модели