Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

За самой большой лежал свёрток. Обычная тряпица, перевязанная бечёвкой. Не знаю, приглядывал ли за ней Господь, но мыши точно не добрались.

Внутри оказались вольная с печатью, несколько расписок и тетрадь, сшитая нитками. Вольную я сразу положил обратно, мне она без надобности. А вот тетрадь открыл.

Слева числа, справа суммы, посередине пометки в два-три слова. Приход, расход. Чёрная бухгалтерия, она и в 1827 году чёрная бухгалтерия. Такое мне попадалось сотни раз. Любой вор, если он ворует долго и аккуратно, обязательно ведёт записи. Иначе сам запутается, у кого сколько взял и с кем не поделился.

Разбираться подробно было некогда, успел посмотреть только конец. Последнюю запись Пров Матвеич сделал неделю назад. Батюшка выгнал его ещё по зиме, а деньги, выходит, кто-то платит до сих пор. Вопрос — кто. Имён в тетради не было, одни цифры и какие-то непонятные пометки.

О как интересно.

Тетрадь вместе с расписками сунул под жилет, сюртук застегнул на все пуговицы. В такую жару это выглядело, наверное, странно. Но лучше уж потеть, чем объяснять господину исправнику, на кой черт граф Вельяминов вынес из дома покойного записи.

— Нашли? — жадно спросил Сенька, едва я показался на крыльце.

— Нет. Пусто.

Слуга расстроился так, будто кубышка эта была его собственная.

— Теперь слушай внимательно, — сказал я. — Спросит исправник, как мы здесь оказались, отвечай: заблудились. Ехали домой, Тимофей свернул не туда.

— Дык мы ж нарочно ехали, барин. Вы же сами велели, в Пронино, мол…

— Заблудились, Сенька.

— Заблудились, — послушно повторил он. Подумал и спросил: — А Тимофей-то знает, что он не туда свернул?

— Знает. Я ему, перед тем как отправить за исправником, всё сказал. И про то, что я в дом заходил, тоже помалкивай.

— Дык понятно. Не дурак же.

На этот счёт у меня имелись сомнения, но озвучивать их я не стал.

Через полчаса появился Савва. Принёс пироги. Поставил блюдо на стол в горнице и снова испарился. Ещё через полчаса приехал исправник. Сначала, как и в прошлый раз, зазвенел колокольчик, потом на улицу влетела тройка. Следом с хмурым лицом ехал Тимофей.

Из тройки Евсей Мартынович выбирался ещё дольше, чем вчера. Увидел меня на крыльце и остановился. Несколько секунд смотрел, потом выдал:

— Ваше сиятельство. Я же вас утром просил. Из имения ни ногой.

— Так я до имения ещё не доехал, Евсей Мартынович. Заблудился.

Пряников ничего не ответил. Вздохнул, вытер лоб платком и велел показывать, где лежит покойный. Следом за исправником появился и Карл Фёдорович со своим неизменным саквояжем.

Дальше всё пошло по уже знакомой схеме. С одной только разницей. За понятыми на этот раз никого посылать не пришлось. Два мужика, которых я поставил караулить Прова Матвеича, так и торчали возле тропинки. Исправник глянул на них, уточнил, чьи будут, и тут же записал обоих в понятые. Мужики такому повороту совсем не обрадовались, но спорить с Евсеем Мартыновичем не рискнули.

Сам я к телу близко не совался, хватило первого раза. Стоял у сарая и слушал. Карл Фёдорович осмотрел Прова Матвеича, вынул нож и сообщил то, что и так было понятно. Убийство. Удар один, сзади, под лопатку. Про несчастный случай Пряников на этот раз даже не заикнулся. А я, признаться, ждал. Очень хотелось послушать, как человек сам ухитрился упасть на нож спиной.

Потом покойного унесли в погреб, до окончания «следственных мероприятия», а исправник пошёл в дом. Ключ от сундука, как я и думал, висел у Сычёва на шее. Сундук открыли при понятых и при мне. Внутри нашлась та самая кубышка. Вернее, шкатулка. Писарь пересчитал: восемьсот сорок рублей ассигнациями. Двадцать одни графские похороны.

Сенька, который подглядывал с крыльца, тихо застонал от разочарования, что денежки ушли не в наши руки.

Только после этого Евсей Мартынович пригласил меня в горницу. Побеседовать. Писаря, того самого, ушастого, усадил в угол, сам устроился напротив. И вот теперь, спустя некоторое время нашей прекрасной беседы, мы вроде как зашли в тупик.

Пряников побарабанил пальцами по столу, накрытому скатертью. С непередаваемой тоской посмотрел на окно, потом на меня, потом на блюдо с пирогами, к которым за всё это время так и не притронулся.

— Ну что ж, ваше сиятельство, — сказал он наконец ласковым голосом. — Раз вы до собственного имения дорогу найти не можете, пожалуй, поговорю с тем, кто в дорогах должен разбираться поприличнее.

— Тимофея? — с надеждой спросил я.

Кучер у меня молодец. Из него слова не вытянешь. Он сто процентов будет рассказывать только то, что велено.

— Кучера? — Евсей Мартынович задумчиво пожевал губами. — Нет, Аркадий Петрович. С вашим кучером беседовать — это, знаете, надо сразу доктора звать. Чтобы он капель от нервической болезни накапал. А Карл Фёдорович у нас нынче уставший, — Затем, не оборачиваясь, велел писарю: — Позови-ка человека его сиятельства. Арсения.

Писарь отложил перо и выскочил в сени.

Вот чёрт… Арсений — это не есть хорошо. Он от усердия и желания защитить барина может очень много лишнего наговорить.

Сенька вошёл бочком. Шапку он мял в руках с такой силой, будто собирался выжать из неё несуществующую воду. Встал у порога, на исправника посмотрел с опаской, на меня — с надеждой.

— Ну-ка, голубчик, — начал Евсей Мартынович. — Расскажи, как вы в Пронине очутились.

— Заблудились, ваше благородие! — тут же выпалил Сенька. Слишком громко и слишком быстро. — Ехали домой, а Тимофей свернул не туда.

Исправник нахмурился, тихонько крякнул себе под нос. Ответ слуги его явно не порадовал.

Однако Сенька на этом не остановился. Видимо, решил, что одной фразы для исправника маловато, уважаемому человеку надобно рассказывать подробно.

— Он у нас завсегда не туда сворачивает, — доверительно сообщил слуга, понизив голос. — Прошлым годом в Тулу поехали, так под Ефремовом очутились. Лошади у нас такие, ваше благородие. Дурные. Куда хотят, туда и везут. Особливо левая.

— А правая? — с живым интересом спросил Пряников.

— А правая за левой, — развёл руками Сенька.