Граф поневоле. Том 2 - Павел Барчук

Глава 2

Будет день — будет пища

Евсей Мартынович доел пирог, вытер пальцы платком, затем начал подниматься со стула. Вставал он точно так же, как вылезал из тройки, — в несколько приёмов. Приподнял зад, крякнул. Опустил. Снова приподнял чуть выше. Сделал ещё один рывок и наконец принял вертикальное положение.

За последний час Пряников добросовестно опросил порядка двух десятков местных, но толку от этого было ноль. Никто ничего не видел. Незнакомых или посторонних людей в том числе. Соответственно, задерживаться в Пронино и дальше смысла не имело.

Я всё это время скромненько сидел на стуле и старался не шевелиться. Чёртова тетрадь елозила под сюртуком от каждого движения.

— Ну что ж, ваше сиятельство, — сообщил исправник. — Дело к вечеру. Пора и честь знать.

— Пора, — с готовностью согласился я.

Откровенно говоря, такое решение меня более чем устраивало. Пряников уедет в Епифань, а я…

Куриловка, если верить выборному, отсюда в двух шагах. Через речку — и вот она. До темноты остаётся часа полтора. Вполне успею глянуть на винокурню, на котлы и на того самого Ерофеича, который выжил Прова Матвеича. Один этот факт уже делает неизвестного винокура вполне сносным человеком. А домой можно и затемно вернуться. Агафья, конечно, устроит истерику, но ругаться она будет на Сеньку.

— Вот и славно, — расплылся в улыбке исправник. — Стало быть, едем.

— Едем, — кивнул я, пока ещё не улавливая подвоха.

— Вместе, — уточнил Пряников.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Вы, ваше сиятельство, нынче уже один раз заблудились, — ласково пояснил Евсей Мартынович. — Кучер у вас, сами говорите, не туда сворачивает. Лошади, как ваш человек сказывал, дурные. Особливо левая. А до Столпова, почитай, двадцать вёрст. Мало ли куда вас снова занесёт. Под Ефремов опять, к примеру. А потом какой-нибудь покойник появится. Нет уж. Я вас до самого дома провожу. Мне нетрудно.

Вот ведь… гад хитроумный…

— Помилуйте, Евсей Мартынович, — попробовал я образумить исправника. — Вам же потом в Епифань. Это какой крюк.

— Ничего страшного, ваше сиятельство, — с дружелюбной улыбкой высказался Пряников. — Так оно спокойнее будет. — Он нахлобучил свою приплюснутую шляпу. — Не обессудьте, но до самого крыльца поедем.

— Как скажете, Евсей Мартынович, — вздохнул я.

Мы со следственной группой вышли на улицу.

Сенька топтался у тарантаса. Меня он встретил с такой радостью, будто не виделись неделю. Тимофей никак не отреагировал. Он уже сидел на облучке и задумчиво изучал лошадиные уши.

Тронулись мы, надо признать, торжественно. Впереди — наш тарантас. За ним, на почтительном расстоянии, тройка исправника. Ехать сзади Пряников решил, видимо, чтобы держать меня в поле зрения. Мало ли, вдруг граф на ходу выпрыгнет и рванёт в противоположную сторону огородами.

Тут же выяснилась одна неприятная деталь. Тройка исправника и наш тарантас — это, как говорится, две большие разницы. Тимофеевы лошадки шли неторопливой трусцой, как и положено честным работягам к концу трудового дня. Тройке же явно хотелось лететь. Кучер Пряникова изо всех сил натягивал вожжи, кони мотали головами, приплясывали и всем своим видом показывали, как им стыдно плестись за нашей колымагой. Колокольчик под дугой при этом звонил медленно, с расстановкой, в такт шагу. Выходило не как у исправника, а как у похоронной процессии.

Жители Пронино вышли на улицу провожать нас полным составом. Бабы, мужики, ребятня. Давешний пацан, тот самый, что прибежал к сараю, сидел на плетне и таращился во все глаза. Савва стоял у своих ворот, прижимал шапку к животу и кланялся вслед.

— Гляди-ка, — громко сказала одна из крестьянок. — Графа повезли.

— Куды повезли? — спросила другая.

— Известно куды. В острог.

— Дык за что? — усомнилась третья. — Неужто всё-таки душегубец?

— Просто так исправник господ не сопровождает, — со знанием дела пояснил мужик рядом. — Видать, сразу в Сибирь отправят. Эх… До чего же у нас Евсей Мартынович порядочный человек. Граф не граф, а ежли кого убил, будь добр, ступай на рудники…

Сенька, услышав это, оскорбился до глубины души. Привстал в тарантасе, развернулся к толпе местных и звонко сообщил всему Пронину:

— Домой едем! С почётом!

Потом ещё для пущего эффекта помахал рукой. Бабы на всякий случай перекрестились.

Едва мы выехали за околицу, моего слугу прорвало. Он принялся активно, с чувством и вдохновением, рассказывать Тимофею, как Пряников допрашивал их с мельником. Хотя, думаю, в большей мере рассказ предназначался мне. Очень парню хотелось показать свою полезность. А то вдруг барин не заметил.

— Ты б видал, Тимофей! Я ему: заблудились, и всё тут! Он на меня — во! — Сенька выпучил глаза, изображая исправника. — А я на него — во! — Глаза выпучились ещё сильнее. Видимо, это изображался уже сам Сенька. — Он мне: а правая лошадь? А я: а правая за левой! Так он аж побелел весь.

Насколько я помнил, Пряников всего лишь крякнул. Но в Сенькиной версии исправник с каждой верстой бледнел всё сильнее.

— И мельника я переспорил, — продолжал слуга. — Столб был, а не ворота. А ты, Тимофей, молодец! Ловко ты ему: «Там»! Он и съел. Вместе с пирогом.

Тимофей молча слушал Сенькин стендап. Минут десять. Потом, не оборачиваясь, коротко бросил:

— Ох и брехун ты, Сенька. Я ж за дверьми стоял и всё слышал.

Арсений осёкся на полуслове. Насупился. Обиделся.

Сам я в разговор не встревал. Тетрадь Прова Матвеича упиралась углом мне в рёбра, сюртук был застёгнут на все пуговицы, а шагах в двадцати позади мерно звенел колокольчик исправника. Достать бумаги сейчас и полистать — всё равно что пересчитывать краденое на глазах у городового. Значит, тетрадь подождёт до дома. А Куриловка, видимо, в лучшем случае до послезавтра. Потому как с похорон точно смыться не получится.

Плохо. Очень плохо. Внутри у меня уже зудел и подпрыгивал