Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Я некоторое время наблюдал за ним, прикидывая, насколько разумно вообще заводить разговор. Затем всё-таки решился:

— Что в бумаге про меня написано, ваше благородие?

Аверкиев посмотрел на меня:

— То, что я видел. Чего не видел, того там нет.

Ответ был вполне в его духе, но хотелось услышать немного больше.

— А видели вы что?

— Ящик. Тетрадь. Ваш ответ. Больше ничего.

Он закрыл папку, давая понять, что разговор окончен. Я отвернулся к окну, но теперь уже с несколько большим спокойствием. Выходило, что мои слова в Туле не пропали даром. Я сказал, что тетрадь написал сам и никто другой её не видел. Аверкиев обнаружил её в запертом ящике и, судя по ответу, именно это и занёс в рапорт.

Значит, Голутвин, Лиза и Захар пока не под следствием. Ни одного из них жандарм не видел за работой над моими записями, а придумывать лишнего, похоже, не собирался. Это было неплохо, однако собственное положение от того проще не становилось.

Я мысленно перебрал всё, что теперь могло оказаться на столе у петербургского начальства. С одной стороны, затвор уже отправили на полные испытания, а в журнале комиссии имелась запись о системе мастера Ивана Тимофеевича Курбатова. Моё имя стояло там не по чьей-то милости. За ним были проведённые испытания, результаты стрельбы и люди, которые всё это видели. Кроме того, оставалось письмо в «Оружейный сборник», отправленное за моей подписью.

С другой стороны, у жандармов находилась тетрадь с записями, которые семнадцатилетнему замочному мастеру объяснить будет непросто. И ещё имелась книжка Мокея с девятнадцатью строками. Вот она беспокоила меня куда больше.

Прежний Ванька действительно таскал с завода мелкие детали и получал за них хлеб. Отрицать это не имело смысла. Книжку можно было сверить с заводскими записями, проверить недостачу, опросить людей. Рано или поздно правда всё равно обнаружится. А спорить с тем, что можно проверить, ничуть не разумнее, чем доказывать, будто разорванный ствол остался целым. Следовательно, отпираться я не собирался. Если спросят о девятнадцати строках, отвечу прямо: было. Но и позволять использовать эту книжку исключительно против меня не следовало. Ведь помимо украденной мелочи там значились совсем другие вещи, связанные с Ковригиным. Если признать записи недостоверными ради того, чтобы выгородить мальчишку, вместе с ними под сомнение попадёт и всё остальное. Нет уж. Пускай проверяют целиком, от первой строки до последней. И мою мелочь, и казённое железо, прошедшее через руки приёмщика. С этим я хотя бы понимал, что делать.

Одно было ясно наверняка: из-за пружин и винтов в Петербург не возят. Девятнадцать строк о заводской мелочи разобрали бы в Туле, и полковник Третьего отделения над ними сидеть не стал бы. Но через ту же книжку шли казённые стволы, а это уже совсем другие деньги и другие люди. А главное — в рапорте Аверкиева лежала моя тетрадь. Вот из-за неё меня и везли через половину России. Пружины просто оказались самым удобным местом, чтобы начать разговор.

Поезд тем временем тронулся. За окном медленно поплыли огни станции, вагон слегка покачнулся, а затем колёса застучали ровнее. Аверкиев достал бумаги и вновь принялся их просматривать. Я же устроился поудобнее, положил узелок рядом и вскоре уснул. Проснулся уже утром. За окном занимался серый рассвет, а напротив по-прежнему сидел Аверкиев. Глаза у него выглядели так же устало, как накануне, и шинель была застёгнута на все пуговицы.

В Петербург мы прибыли утром, но до Третьего отделения добрались далеко не сразу. Сначала Аверкиев занимался какими-то бумагами на вокзале, затем нас пересадили в экипаж и повезли через город. Я старался запоминать дорогу, хотя особого смысла в этом пока не видел.

Здание на набережной Фонтанки ничем особенным не выделялось. Разве что возле входа стоял часовой, а люди, проходившие через двери, предъявляли бумаги. Неподалёку виднелся Цепной мост, который я успел рассмотреть, пока Аверкиев разговаривал с дежурным офицером.

Внутрь меня провели без задержек. Сначала мы оказались в длинном коридоре, затем в канцелярии, где за несколькими столами трудились писари. Один из них поднял голову, когда Аверкиев положил перед ним бумаги, сверил что-то с журналом и велел подождать.

Я устроился на предложенной лавке. Жандармы остались возле двери, а штабс-ротмистр прошёл в соседний кабинет. Вернулся он минут через двадцать и коротким движением предложил следовать за ним.

За следующей дверью обнаружился довольно просторный кабинет. Большой письменный стол стоял возле окна, вдоль стен тянулись шкафы с папками и книгами. На одном из шкафов висел небольшой замок, другой был заперт двумя. Похоже, здесь к сохранности бумаг относились не менее серьёзно, чем на заводе к готовому оружию.

За столом сидел полковник лет пятидесяти. Мундир на нём был аккуратно застёгнут, бумаги разложены ровными стопками, а письменные принадлежности стояли так, чтобы до каждой можно было дотянуться, не двигая остальные. Даже промокательная бумага лежала точно возле чернильницы.

Полковник дочитал лежавший перед ним лист, отложил его и посмотрел на меня:

— Иван Тимофеевич Курбатов?

— Я, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Семнадцать лет. Мастеровой Тульского оружейного завода. Замочник, — прочитал полковник.

— В этой строке ошибка, ваше высокоблагородие, — поправил я. — На заводе я не числюсь. Работаю в мастерской купца Голутвина по заводским подрядам. Начинал замочным подручным, теперь веду собственную оружейную систему.

Полковник задержал на мне взгляд и сделал на полях короткую помету.

— Об оружейной системе мы ещё поговорим, — сказал он. — Не стану скрывать, вы здесь из-за неё. Ради пары рублей казённой мелочи вас из Тулы никто бы не повёз. Но прежде мне нужно понять, с кем я имею дело. Поэтому начнём с дел постарше.

Аверкиев занял место возле двери. Его рапорт уже лежал на столе, и по пометам на полях было видно, что полковник прочёл его до моего появления.

Я ожидал вопросов о тетради, однако полковник достал другой лист, сложенный вдвое.

— Знаком вам человек по имени Мокей? — спросил полковник. — Фамилия в показаниях имеется, но сейчас меня интересует, знаете ли вы его лично.

— Знаком, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Кто он? — уточнил полковник.

— Скупщик, — объяснил я. — Торговал железом и оружейными частями. Раньше я носил ему мелкие детали, а он рассчитывался хлебом.

Полковник чуть приподнял брови:

— Вы решили не ждать вопроса?

— Я знаю, о каких записях пойдёт речь, — ответил я. — Мокей уже показывал мне свою книжку.

— Вот как, — произнёс полковник, разворачивая лист. — Тогда слушайте.

Он придвинул бумагу ближе и начал читать, отчётливо произнося даты и названия деталей.

— Двадцать третьего числа: