Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Он остановился и провёл пальцем ниже по листу.

— Всего здесь девятнадцать подобных записей, Курбатов, — продолжил полковник. — Мокей утверждает, что детали приносили вы и что взяты они были с казённого завода. Признаёте?

— Что носил ему заводскую мелочь, признаю, — ответил я. — Что получал за неё хлеб — тоже. Но каждую дату и каждую деталь по памяти подтверждать не стану. Если это выписка из тех девятнадцати строк, которые показывал Мокей, спорить с ними я не буду.

— Отчего же брали? — спросил полковник.

— Дома голодали, ваше высокоблагородие, — я встретил взгляд полковника. — Это объясняет, зачем я брал. Но железо от этого моим не становилось.

Полковник поднял перо, однако писать не начал:

— Вы понимаете, что сейчас признались в хищении казённого имущества?

— Понимаю, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Мокей принимал, но выносил я. За своё отвечу.

— И ни одной записи оспаривать не намерены? — уточнил полковник.

— Своего — нет, — сказал я. — Но прошу записать точно: я носил мелкие замочные части. Стволов, ствольной полосы, целых замков и деталей с казёнными клеймами Мокею не продавал. Чужого на себя не возьму.

— Вы ещё и условия ставите? — спросил полковник.

— Не условия, ваше высокоблагородие, — покачал я головой. — Прошу только не соединять две разные вины в одну. Девятнадцать старых строк мои. Казённые стволы и сталь — нет.

Полковник наконец коснулся пером бумаги:

— Обычно люди вашего возраста начинают объяснять, что их заставили, обманули или вовсе перепутали с кем-то другим, — заметил он. — Вы же сразу подтверждаете всё, что может быть обращено против вас.

— Не всё, ваше высокоблагородие. Только то, что действительно сделал, — я кивнул на выписку. — Винты и пружины брал. Стану отрицать — поймаете на лжи. А когда речь дойдёт до стволов, которых я не трогал, с чего вам будет мне верить?

Перо полковника остановилось. Он посмотрел на меня, затем дописал строку и перевернул лист.

Читать дальше он, однако, не стал.

— Допустим, — произнёс полковник. — Но признание вам невыгодно.

— А зачем мне отрицать то, что было? — удивился я.

— Хотя бы потому, что одной Мокеевой книжки для обвинения мало, — ответил полковник. — Записи делал сам скупщик, никем они не заверены, а передача каждой вещи отдельно не подтверждена. Мокей теперь сам находится под следствием. Откажетесь от его слов — и каждую пружину придётся доказывать особо.

Я посмотрел на выписку. Полковник не оправдывал меня и не подсказывал ответа. Он проверял, стану ли я хвататься за первую лазейку.

— Тогда книжке не верьте, ваше высокоблагородие, — я не стал увёртываться. — Проверяйте её.

Полковник впервые за весь разговор оторвался от бумаг:

— Продолжайте.

— Мои девятнадцать строк я уже признал, — объяснил я. — Но в той же книжке есть не только винты и пружины. Там записаны казённые стволы, которые проходили через Мокея. У некоторых стоят номера.

— И что дадут эти номера? — спросил полковник.

— По номеру найдётся пробное клеймо и браковочный лист, — заметил я. — Потом книга списания, книга вывоза и человек, которому ствол продали. По одному листу это ещё разговор. Если число повторится в трёх книгах и на самом железе, получится уже дорога вещи от завода до покупателя.

Я дал полковнику время записать, но он пока не притронулся к перу.

— Приёмщик Ковригин имел дело с Мокеем, — продолжил я. — Только через него шла не мелочь, которую таскал я. Шли стволы и хорошая ствольная полоса. Поэтому верить книжке целиком не нужно. Проверить целиком — нужно. И мои строки, и его. Одним порядком.

Полковник ещё раз просмотрел выписку. Затем взял из папки другой лист, нашёл несколько номеров и положил бумаги рядом.

— Значит, вы предлагаете следствию проверять документ, который прямо указывает и на ваши хищения? — уточнил полковник.

— Я предлагаю не выбирать из него только удобные строки, — я смотрел ему прямо в глаза. — Если запись подтверждается книгой, клеймом и самой вещью, её надо принимать. Если не подтверждается — отбрасывать. Кто в ней записан, я или Ковригин, для проверки значения не имеет.

— Вас не беспокоит, что такой порядок приведёт к ответственности и для вас? — спросил полковник.

— Беспокоит, ваше высокоблагородие, — признал я. — Но детали я действительно брал. Оттого, что Мокеева книжка слаба как доказательство, они казёнными быть не перестали.

Полковник взялся за перо, однако я ещё не закончил.

— Пусть на заводе определят стоимость тех деталей, — добавил я. — По казённой оценке, а не по цене, за которую Мокей их потом продавал. Я всё возмещу. Прошу это записать.

— Возмещение не отменяет ответственности, — предупредил полковник.

— Не должно отменять, — ответил я. — Я не откупиться хочу. Чужое взял — стоимость обязан вернуть.

— Из каких средств? — спросил полковник.

— Сначала из моего жалованья у Голутвина, — объяснил я. — Если систему примут и начнут платить за затворы, остальное можно удерживать оттуда.

— Насколько мне известно, заказа на вашу систему ещё нет, — заметил полковник. — Следовательно, нет и платы за затворы.

— Жалованье уже есть, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Оно не зависит от решения Петербурга. Плата за затворы только позволит рассчитаться быстрее, если появится. Я не обещаю казне денег, которых ещё не заработал. Я прошу записать долг и начать удержание с того, что получаю сейчас.

Полковник несколько секунд смотрел на меня:

— Вы понимаете, что собственными руками укрепляете дело против себя?

— За взятую мелочь я отвечу, — я кивнул на выписку. — Но если проверите остальные записи так же тщательно, объясняться придётся уже тем, кто вывозил стволы.

Полковник опустил глаза и начал писать. Я заметил, что на этот раз он записал мой ответ полностью.

Затем полковник посмотрел на меня, потом на Аверкиева, но пока ничего не спросил. Я прекрасно понимал, что одним обещанием возместить стоимость деталей дело не закроешь. За кражу казённого имущества вполне могли наказать независимо от того, вернул человек деньги или нет. Однако теперь хотя бы появлялась возможность разобраться с самим долгом. Его можно оценить, записать и постепенно выплатить.

Мокей почти полгода держал меня за горло своими девятнадцатью строками. Теперь же я сам признал их перед жандармским полковником. Скрывать больше было нечего, а вот у Ковригина положение получалось совсем другое. Его записи из книжки никуда не исчезли, и проверить их было куда важнее, чем выяснять стоимость нескольких винтов.

— Скажите, Курбатов, — вновь заговорил полковник, — кто подсказал вам подобный способ отвечать на вопросы?

— Никто, ваше высокоблагородие, — ответил я.

— Сами придумали? — приподнял он бровь.

— Да. Я ещё в дороге об этом