Оружейникъ. 1867 - Григорий Володин

Полковник медленно откинулся на спинку стула и повернулся к стоявшему у двери офицеру:

— Он всегда так, штабс-ротмистр?

Аверкиев выпрямился, хотя до этого и без того стоял совершенно прямо:

— В Туле было то же самое, ваше высокоблагородие. Сказал, что тетрадь сам писал и больше никто не видел. Ящик был заперт, ключ находился при нём. Иных обстоятельств я не установил.

— А люди, которые могли бы подтвердить его слова?

— Не допрашивались. Оснований указывать их в рапорте не имелось.

Полковник немного помолчал:

— Значит, и здесь он предпочитает сам сообщать то, о чём его ещё не успели спросить.

Аверкиев не ответил. Да его, собственно, ни о чём больше и не спрашивали. Полковник вновь придвинул к себе выписку и несколько минут работал с бумагами. Сначала он сделал пометку на полях, затем взял чистый лист и написал несколько строк. Я не пытался разглядеть написанное, хотя очень хотелось понять, каким образом мои ответы теперь будут выглядеть в официальном деле. Наконец он отложил перо.

— Ваше признание внесут в протокол, — сказал полковник. — Заводские номера проверят по приёмным, браковочным и отпускным книгам. Стоимость взятых вами деталей определит завод; после этого решат, в каком порядке её взыскивать.

— Порядок понятен, ваше высокоблагородие, — ответил я.

Полковник собрал листы в одну стопку, но выписку из Мокеевой книжки оставил отдельно.

— И ещё одно, Курбатов, — продолжил полковник. — Следствию уже известны некоторые обстоятельства деятельности Ковригина. Но ваши показания против него не уменьшат вашей собственной вины.

— Я и не прошу уменьшать, — кивнул я. — Моё пусть останется моим, Ковригиново — Ковригиновым. Смешивать их не надо ни в одну сторону. Только об этом и прошу.

Полковник коротко кивнул и посмотрел на Аверкиева:

— До вечера оставить Курбатова при канцелярии под надзором. Потом я продолжу допрос.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — отчеканил Аверкиев.

Штабс-ротмистр открыл дверь и велел позвать сопровождающего. Я поднялся со стула.

Перед выходом ещё раз посмотрел на стол. Выписка из Мокеевой книжки лежала рядом с моими показаниями. Полковник уже сравнивал записи и на меня больше не смотрел.

Девятнадцать строк вели ко мне. Я признал их и за своё отвечу. Но дальше в книжке шли казённые стволы, заводские номера, даты списания и покупатели. За каждой такой записью стояли люди, которым тоже придётся объяснить, что они брали, кому передавали и сколько получали.

Я вышел в коридор. Вечером допрос продолжится, и вопросов ко мне ещё хватало.

Но теперь я ждал этого разговора. Хотелось узнать, до какой строки они успеют дойти.

* * *

Друзья, поддержите Ваню лайком и комментарием! Сейчас он на распутье: с одной стороны — обвинение в краже казённой мелочёвки, с другой — заинтересовавшая Петербург оружейная система, способная перевооружить русскую армию и спасти тысячи солдатских жизней. Очевидно, что в итоге перевесит, правда же?)

За мной пришли ближе к вечеру. К этому времени за окном уже стемнело, хотя, по моим прикидкам, было не больше пяти часов. Я как раз доел выданный обед — сытные щи с мясом и кашу — и собирался немного отдохнуть, когда дверь открылась.

— Поднимайся, Курбатов, — велел дежурный жандарм с порога.

Меня снова провели знакомым коридором. В канцелярии стало заметно тише, часть писарей уже разошлась, а оставшиеся работали при лампах. Аверкиев ожидал возле кабинета полковника. Увидев нас, он открыл дверь и пропустил меня вперёд.

В кабинете полковника почти ничего не изменилось. Разве что на столе теперь горела лампа, а рядом с чернильницей лежала моя тетрадь. Узнал я её сразу, по потёртой обложке и небольшому пятну на нижнем углу, которое появилось ещё во время первых испытаний затвора.

— Проходите, Курбатов, — сказал полковник, не поднимая головы. — Садитесь. Теперь поговорим о ваших записях.

Я занял тот же стул, что и утром. Аверкиев остался возле двери, полковник же перелистнул несколько страниц.

— Пружина, проверка усилия, замечания по работе механизма, — прочитал он, пробежав глазами записи. — Тридцать выстрелов, результаты испытаний… Всё это комиссия уже изучает, насколько я понимаю.

Он перевернул ещё несколько листов, почти не задерживаясь на таблицах. Я заметил, что страницы с размерами и результатами испытаний его совершенно не интересовали. Зато, добравшись до конца тетради, он остановился.

— А вот здесь начинается нечто иное.

Полковник подвинул лампу немного ближе и прочитал первую строку. Затем следующую. Я узнал записи, которые делал незадолго до приезда жандармов. Там были перечислены направления дальнейшей работы, материалы, которые следовало изучить, и задачи, без решения которых совершенствовать оружие становилось всё труднее.

— Бездымный порох, — произнёс полковник. — Унитарный патрон нового устройства. Изменение способа производства. И ещё несколько замечаний, которые к вашему нынешнему затвору прямого отношения не имеют.

Он поднял глаза от тетради и посмотрел на меня:

— Всё это написали вы?

— Я, ваше высокоблагородие, — признал я очевидное.

— Без посторонней помощи? — уточнил полковник.

— Без посторонней, — подтвердил я. За руку меня ведь никто не держал. А труды Кольта и Дрейзе, с которыми я был знаком, в счёт не шли: у них я учился, но свой затвор придумал сам.

— Тогда объясните, откуда у тульского замочника подобные сведения, — полковник пристально посмотрел на меня.

Я было собрался отвечать, но он остановил меня поднятой ладонью:

— Не торопитесь, Курбатов. О вашей работе над затвором мне известно. Собственно, потому вы и в Петербурге, а вовсе не из-за пружин и прочей краденой мелочовки. Я спрашиваю о другом. Пользовались ли вы чужими чертежами, записями или расчётами? Получали ли поручение от частного лица, заводского служащего либо военного?

— Нет, ваше высокоблагородие, — покачал я головой. — Если бы пользовался чужой книгой, записал бы название и страницу. Иначе потом нельзя проверить, не ошибся ли тот, у кого списывал.

Полковник постучал пальцем по раскрытому листу.

— Вы должны понимать, что часть перечисленных здесь вопросов прямо относится к военному делу, — заметил он. — И занимаются ими люди, располагающие совсем не теми возможностями, что тульский мастеровой.

— Возможностей у них больше, — согласился я. — Но вопросы от этого другими не становятся.

— Какие именно вопросы вы здесь видите? — задумался полковник.

— Разрешите. — Я развернул тетрадь к себе и указал на первую строку. — Здесь написано: «Порох без дыма». Не состав пороха, не способ изготовления и даже не опытная пропорция. На стрельбище после нескольких выстрелов мишени не видно, стрелка видно издалека, а в стволе остаётся нагар. Значит, нужна смесь, которая даст меньше дыма и грязи.