Эхо симбиота. Том II. Чужая жизнь - Дмитрий (Michael Smith)

Почти никто не знал, найдёт ли.

Но все уже потратились на дорогу, еду, инструмент и лошадей.

И тут в голове всплыла другая золотая лихорадка.

Аляска.

Калифорния.

Фраза, которую я слышал десятки раз: надёжнее всего во время золотой лихорадки продавать лопаты.

— Идиот, — сказал я вслух.

— Чего? — спросил прохожий.

— Не вам.

Я посчитал вечером.

Потом ещё раз.

Самому мыть золото выгодно, если повезёт.

Возить инструмент выгодно, если золото ищут другие.

А они уже искали.

Я написал Анне и Руднёву, потом Савве Артемьеву и его отцу.

Семья Артемьевых оказалась полезнее любого самородка.

Савва за год стал хуже. Чахотка медленно ела его, но голова оставалась ясной. Пока отец хотел лечить сына, сын хотел заниматься делом.

— Вы тогда спрашивали про перевозки, — напомнил он. — Отец решил, что вы контрабандист.

— А сейчас?

— Сейчас думает, что золотопромышленник.

— Он ошибается оба раза.

— А я думаю, что вы сами пока не знаете.

Савва предложил людей и кредит на первую крупную партию инструмента в обмен на долю.

Я согласился не сразу.

Раньше мне хотелось всё контролировать самому. Теперь пришлось признать: я не могу одновременно служить, заниматься Руднёвым, мыть золото и командовать десятком подвод.

Анна взяла на себя часть омских расчётов и хранения.

Не потому что знала про золото всё.

Она знала ровно столько, сколько было необходимо: я вложился в снабжение людей, работающих на востоке; доход хороший; риск тоже.

— Сколько вложили? — спросила она.

Я назвал сумму.

Она села.

— Вы больной.

— Алексей Матвеевич говорит то же самое.

— Он про другое.

Первая партия едва не разорила нас.

Две подводы застряли. На одной лошади пали. Часть железа пришла позже, когда цена уже снизилась. Один приказчик исчез с деньгами.

Я понял, что телевизионная фраза «продавай лопаты» не включает раздел «как не потерять половину товара на дороге».

Но вторая партия прошла лучше.

Третья — ещё лучше.

Я использовал то, что накопил за годы служебных поездок: маршруты, места смены лошадей, людей, которым можно доверить груз, расстояния, где выгоднее зимник, а где летняя дорога. Память превращала десятки мелких сведений в систему.

Я не строил железную дорогу на сто лет раньше.

Я просто реже отправлял телегу туда, где она гарантированно ломалась.

К осени 1829 года доход от снабжения впервые превысил стоимость золота, которое я добыл собственными руками.

Я испытал странное разочарование.

Оказалось, что несколько недель стоять по колено в воде было менее выгодно, чем правильно посчитать мешки муки.

Руднёв воспринял новость спокойно.

— Я говорил, что бумага полезнее лопаты.

— Никогда вы этого не говорили.

— Теперь говорю.

Деньги изменили исследования.

Не сразу и не чудом.

Но мы перестали выбирать между новой медицинской книгой и стеклянной посудой. Руднёв мог выписывать инструменты. Платить за доставку иностранных публикаций. Содержать отдельное помещение. Вознаграждать людей за участие в безопасных пробах крови.

Главное — мы получили возможность наблюдать больных дольше.

И первым серьёзным пациентом стал Савва.

Тем временем. Европа и Россия, конец 1820-х годов

За пределами Сибири переливание крови переставало быть старой медицинской причудой.

Английский акушер Джеймс Бланделл продолжал опыты, начатые в 1818 году. Он совершенствовал инструменты и методику, стремясь сделать то, что несколько десятилетий считалось почти запретной границей медицины: вернуть человеку утраченную кровь кровью другого человека.

Особенно очевидной необходимость была при послеродовых кровотечениях. Женщина могла быть здорова утром и умереть вечером только потому, что врач не умел быстро вернуть объём крови.

К концу десятилетия сообщения Бланделла становились известнее. В 1829 году будет опубликован один из его успешных случаев спасения женщины после тяжёлого акушерского кровотечения.

В Петербурге эти работы читали.

В Омске Руднёв получал сведения поздно, иногда через пересказы, иногда через журналы спустя месяцы.

Но теперь он уже не воспринимал Бланделла как доказательство собственной правоты.

Он воспринимал его как конкурента, о существовании которого конкурент не подозревал.

— Англичанин делает приборы, — раздражённо говорил Алексей Матвеевич. — А у нас половина врачей ещё спорит, допустимо ли вообще переливать кровь.

— Зато у вас четыре группы.

— У меня статья, которую половина читателей считает ошибкой.

— Через семьдесят лет подтвердят.

— Через семьдесят лет я буду очень горд.

Он сказал это легко.

Я не засмеялся.

Руднёв заметил.

— Не начинайте.

— Я ничего.

— У вас лицо человека, который снова собирается меня спасать против моей воли.

— Уже не собираюсь.

— Врёте лучше, чем раньше.

Савву привезли в Омск в октябре.

Дорогу он перенёс плохо. Кашель усилился, несколько раз была кровь. Но семья обеспечила отдельную комнату, питание и всё, что требовал Руднёв.

Ни я, ни Алексей Матвеевич не обещали излечения.

Сначала мы сделали то, что могли делать честно: режим, питание, воздух, наблюдение, облегчение симптомов.

Потом Савва сам спросил о крови.

— Отец рассказал, что вы ей занимаетесь.

Руднёв нахмурился.

— Ваш отец рассказывает слишком много.

— Он считает, что за деньги купил право знать.

— Не купил.

Савва посмотрел на меня.

— А вы что скажете?

— Что кровь не лечит чахотку.

— Но вы проверяете что-то ещё.

Я почувствовал знакомый холод.

Пётр тоже заметил слишком много.

— Мы изучаем восстановление организма, — сказал Руднёв прежде, чем я успел ответить. — И есть гипотеза. Очень слабая. Опасная. Без гарантий.

Он не сказал про симбиота.

Никому.

Правило оставалось.

Савва усмехнулся.

— В моём положении гарантия только одна.

Первые недели мы не делали ничего необычного.

Потом проверили его кровь.

Вторая группа.

Моя не подходила для прямого переливания по нашей системе.

И вот здесь всплыла фраза Уилсона, которую я когда-то счёл шуткой.

Я — универсальный получатель.

Но как донор почти бесполезен.

— Значит, кровь Михаила отпадает, — сказал Руднёв.

— Если симбиот передаётся только так.

— А если нет?

Этот вопрос открыл второй этап.

Мы начали думать не о переливании моей крови человеку.

А о том, можно ли передать то, что находится в ней, иначе.

Малые объёмы.

Сыворотка.

Свежая кровь внутрь.

Контакт с тканями.

Именно тогда возникла идея, которая спустя годы приведёт нас к последней сцене с Руднёвым.

Пока же опыты на Савве ничего не дали.

Небольшое количество моей крови, принятое внутрь, вызвало только тошноту и ругань.

Второй раз — ничего.

Третий мы не стали делать.

Савва прожил зиму.

К весне ему стало хуже.

Перед отъездом отец