Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

— Корша поглядела, — говорит она наконец. — Тёмное не растёт. Даже светлеет как будто. Мутного меньше стало.

— Значит, помогло.

— Помогло. — Она вертит в руках пучок мха, который так и не положила. — Если б ты про нутро не сказал, так и не выгнали бы грязное, с ним бы и сам он сгорел уже.

Она молчит, и я жду. Мох она так и держит, сжав в кулаке, и смотрит в огонь.

— Пойдём, поглядим вместе, — говорит она. — Всех.

В избушке темно, только от печи идёт красный свет. Кира переходит от одного к другому, и я иду за ней. Она ведёт камнем над каждым и закрывает глаза, а я смотрю на то, что вижу сам.

Ушак спит. Кира держит камень над его бедром и кивает сама себе.

— Держит, — говорит тихо. — Мох хорошо лёг, должно лучше стать.

Тур не спит. Смотрит на нас из угла, когда Кира наклоняется к его боку.

— Не растёт, — говорит она. — Уже хорошо.

Корш на нарах лежит без сознания, но дышит глубже, чем днём, и лоб у него, когда я трогаю, горячий, но уже не такой ожигающий как был раньше. Восстанавливающий амулет так и лежит на груди

Грач не спит. Лежит на спине, лицом вверх, и смотрит в потолок. Кира держит камень над его бедром долго. Потом убирает и выходит наружу, не сказав ни слова.

Я выхожу за ней. Она стоит у стены избушки и смотрит в темноту.

— У Грача тёмное дальше пошло, — говорит она. — Выше. К паху уже. Я его весь день вела, на каждом привале, а оно всё одно лезет. Мох снаружи поможет, а изнутри не спасет, до паза если дойдет сильно худо будет.

Она не договаривает.

— Ты ему обещала восстанавливающий на ночь, — говорю.

— Обещала. — Кира трёт лицо ладонями. — А Корш только-только посветлел. Сниму с него, и что?

Она поворачивается ко мне. В темноте её лица не видно, только глаза блестят от света из двери.

— Ты скажи. Ты про нутро знал. Может, и тут знаешь.

А я не знаю. Камень я залью ей хоть десять раз за ночь, заряда теперь хватит на всех. Только вести его всё равно ей, а она сегодня провела его над каждым из нас по многу раз и сейчас еле стоит. И восстанавливающий у нас один, а выбирать надо между Коршем, у которого только-только посветлело, и Грачом, которому Кира утром сама обещала его на ночь.

Бочку наливали на самом рассвете, когда становилось светло. Поливать старались до начала жары, к середине дня работать на поле под знойным солнцем становилось невозможно. Дарин уже крутил ворот, Берт принимал бадью и опрокидывал в горловину, и к тому времени, как над лесом посерело, вода в большой бочке стояла вровень с краем и выплёскивалась через обод при каждом шаге лошади. Телега ушла к полю, за ней потянулись мужики с вёдрами.

Дождя не было третью неделю. Земля на огородах стояла сухая до крайности, у колодца не переставали скрипеть ворот и цепь, и очередь из вёдер стояла там с утра и до самой темноты.

Дом на краю улицы был почти готов. Рядом с Мирошевой халупой, на месте разобранного сруба, поднялись два яруса свежих брёвен, ещё светлых, не успевших потемнеть. Нижний ярус — под печь и под скотину, с широкими воротами с хлевного края, в верхнем Прохор прорезал окна на улицу. Крышу закрыли тёсом и просмолили неделю назад, и в жару от неё тянуло смолой так, что запах доходил до колодца. Такого высокого дома в Печищах еще не ставили никогда, строили по плану, который Прохор, Горан, Мирош и Ярка свели: две печи, дымоход большой. Мужики заходили смотреть, щупали пазы, спрашивали Прохора, сколько ушло леса. Себе такой хотели многие, но боялись: простоит ли зиму, не промёрзнет ли верх.

Баба с полными вёдрами остановилась у сруба, поставила их в пыль и долго смотрела наверх, на окна.

— Две печи, там, зять мне сказал — сказала она соседке. — Это ж сколько топить.

— Так печь там, говорят, Мирош клал, хоть и видит плохо — отозвалась та. — А он класть умел, но мужики говорят надо еще посмотреть, как зимой будет.

* * *

Горан позвал Ждана с утра, после бочки, когда мужики разошлись по огородам.

Шли к нижнему карьеру молча. У серого камня в глине стояла лавка, которую поставили весной, чтобы Ярка не сидел на земле. Рядом с ней лежала горка сухой глины, накопанной ещё до набега, и рядом другая, свежая: Ждан накидывал её каждое утро, хотя брать её оттуда было некому.

Горан сел на лавку, упёр руки в колени.

— Как он садится? — спросил он.

— Спиной, — сказал Ждан. — Прямо к камню. И глаза закрывает.

— Садись так.

Ждан посмотрел на него снизу. Горан глядел на камень, а не на мальчишку.

— Не выйдет, дядька Горан. Без него не пускает.

— Все одно Садись. Хуже не будет.— требовательно сказал Горан.

Ждан сел на землю, прижался лопатками к камню и закрыл глаза. Сидел долго. Тень от лавки успела отползти на ладонь по глине, у Ждана по виску потекла капля пота, а он сидел, стиснув кулаки на коленях, и не шевелился. Потом прикусил губу. Потом разжал кулаки, отодвинулся от камня и открыл глаза.

— Холодный, спину холодит — сказал он. — А больше ничего не чуствую.

Горан поднялся, подошёл и положил ладонь на серый бок, туда, где обычно лежала рука Ярки. Подержал. Камень был холодный и шершавый, в сухих разводах глины. Горан убрал руку и вытер её о штаны.

— Ну, — сказал он. — будем ждать.

Ждан встал, отряхнул штаны сзади и, не дожидаясь, пошёл к свежей горке с лопатой. Горан постоял, поглядел, как мальчишка подбрасывает глину к общей куче, и пошёл наверх, к деревне.

* * *

Дарин пришёл к Силану на второй день после набега, вечером, когда ещё дымились головешки на погорелых дворах. Встал перед ним, помялся и сказал, что хочет копьё держать уметь.