(не) Просто безбашенный - Максим Арх

— У насыпи дно твёрдое, — сказал он. — Когда мост ставили, камень сыпали. А к середине глубоко.

Отсюда пост был хорошо виден.

Пока мы расставляли людей и подбирались ближе, стемнело, и четверо из шестерых ушли в будку. Вначале из-под двери пробивалась полоска света. Но потом она погасла.

«Спать легли, — отметил я. — Правильно. Утро вечера мудренее».

У пулемёта теперь не было никого. Часовые ходили по настилу навстречу друг другу, сходились посередине, перебрасывались парой слов и расходились каждый к своему краю. Я смотрел, где они разворачиваются, и запоминал.

Сзади зашелестел камыш. Пригибаясь и вполголоса поминая чью-то мать, к нам пришёл Тяпушкин. Немецкие сапоги, которыми он давеча так гордился на берегу, были по самые голенища в болотной жиже.

— Ну а ты чего припёрся? Цепь кто держать будет? — спросил я.

— Я тебе не нянька, но одного без прикрытия не пущу, — ответил Вячеслав Пантелеймонович и присел рядом. — Отсюда прикрою. Вот вместе с Дацкевичем и прикрою.

Отговаривать его было некогда. Я вытащил из-за пояса трофейный пистолет и отдал ему.

— Хотел тут оставить на время. Но раз вы со мной… Тогда держи.

Тяпушкин взвесил на ладони трофейное оружие и удивлённо на меня посмотрел:

— Как же ты, с одними ножиками-то…

— Справлюсь, — отмахнулся я.

Тот сунул за пояс и спросил:

— Сигнал, если что, какой подашь?

— Как всегда — два «зелёных» свистка. — Я помолчал, а потом добавил то, что говорить не хотелось, но было нужно: — Если до рассвета свиста не будет, или если что… то не надо за меня мстить… Просто уходите и ищите другой способ переправится!

— Ага, щас, — поморщился Тяпушкин.

Но я его уже не слушал, сосредоточившись на спуске к воде. Сверху она была тёплая, а у дна холодная.

— Ты там это… — донеслось с берега. — Не утони. А то я за тобой нырять не стану, я ж не умею.

Отвечать было нельзя. Я только отмахнулся рукой и поплыл.

Плыл не спеша — стараясь не шуметь. Несмотря на то, что ночь была довольно светлая, немцы меня не заметили и я благополучно добрался до цели.

Под настилом было совсем темно. Сваи обросли мхом, ладонь с них соскальзывала.

Наверху заскрипели доски. Шаги прошли прямо надо мной, настил прогнулся, и мне на лицо тонкой струйкой посыпался песок.

Часовой дошёл до середины и встретился со вторым. О чём они говорили, было не разобрать: доски глушили голоса, а у свай журчала вода. Потом шаги разошлись. Один ушёл к будке, другой — к дальнему концу. Постоял там, поскрипел досками и не спеша двинулся обратно.

«Скорее просто гуляет, чем внимательно осматривает близлежащую территорию, — размышлял я, слушая его шаги. — А значит, бдительность у них не на высоте».

Я переждал ещё несколько таких дефиле и всё это время прикидывал, где лучше подняться наверх. Выходило, что на дальнем конце. Ещё с берега я видел, что часовой там подолгу стоит лицом к топи, спиной к посту, и от будки он дальше всех. Если что и пойдёт не так, до его товарищей будет далеко.

Я двинулся туда от сваи к свае и был как раз под серединой моста, когда скрипнула дверь будки. Послышались голоса и смех, потом шаги нескольких человек.

«Смена, — понял я. — Небось, по часам, минута в минуту. Орднунг».

Сменщики дошли до середины и остановились прямо надо мной. Старые часовые подошли к ним. Один из новых, видно, решил показать усердие: щёлкнул карманным фонариком, перегнулся через перила и посветил на воду.

Луч прошёлся вдоль моста, задел соседнюю сваю и пополз ко мне. Вода здесь стояла мне по грудь, и голова моя торчала из неё как поплавок. Ещё немного, и луч упёрся бы прямо в неё.

Над головой проходила поперечная балка, на которой лежал настил. Я ухватился за неё, подтянулся и упёрся ногами в раскос, шедший от сваи наискось вверх. Прижался к балке снизу, под самыми досками, куда луч с перил достать не мог, и повис над водой.

Луч прошёл по тому месту, где я только что стоял.

С меня текло. Капли срывались вниз и звонко шлёпали по воде, и по светлому пятну пошли круги. Я прижал мокрый рукав к балке, и капать стало тише.

Немец держал луч на кругах долго. Я висел, не шевелясь и ждал, что сейчас он окликнет остальных.

Потом он плюнул в воду, выключил фонарик и вернулся к своим.

«Скорее всего, решил, что это рыба», — предположил я.

Слезать я не спешил. Немцы стояли прямо надо мной, и любитель посветить мог в любую минуту вернуться к перилам.

Наверху рассказывали что-то длинное. Рассказчика перебивали, смеялись, и расходиться никто не спешил.

«Стоят, байки травят, сволочи, — зло думал я. — А у меня руки отваливаются».

Да ещё и в ладонь впилась заноза. Пальцы, вцепившиеся в балку, понемногу немели, а в левом предплечье задёргалась жилка: ещё немного, и руку сведёт судорогой.

«В той жизни я бы на таком брусе и десять минут провисел, — думал я, перехватывая балку поудобнее. — А у этого срочника руки к турнику, похоже, отродясь не прикасались».

На шею сел комар. Хлопнуть его я не мог и только пообещал, что до него тоже дойдёт очередь.

Наконец наверху вспомнили, что нужно отдыхать и затопали. Двое ушли к будке, дверь за ними хлопнула, а новые часовые, как и те, что были раньше, судя по шагам, разошлись по своим концам.

Я медленно, старясь не шуметь, опустился в воду.

На балке я провисел я минуты три, не больше, но устал, как будто висел там час или два.

Лезть наверх сразу было нельзя — нужно было отдохнуть. К тому же, сменившиеся укладывались на нары и вот-вот должны были уснуть. А свежие часовые первое время всегда бодрые: «Вертят головами и светят через перила, гады». Надо было дать им заскучать.

Я добрался до последней сваи у дальнего берега, прижался к ней и стал слушать.

Сначала шаги наверху были быстрые и чёткие. Потом стали медленнее, а там и вовсе зашаркали. Часовой на моём конце дошёл до края и остановился. Стоял он, как и прежний, подолгу, а потом зевнул так, что было слышно даже под мостом.

Я начал действовать. Выбрался из-под настила к краю, протянул руку и вцепился в доски — шершавые, влажные от росы. Затем подтянулся и лёг грудью на крайний столб перил.

Часовой стоял в двух шагах. Смотрел на тот берег, где над топью ничего нельзя было разобрать,