(не) Просто безбашенный - Максим Арх
Остальное решилось без слов. Маша, Серёга и Терентий оставались при носилках. Кузьма — там же, без винтовки, под присмотром Серёги. Сидоренко, которого после утреннего перехода опять трясло, подтянул к себе карабин и лёг так, чтобы видеть подход к носилкам со стороны дороги.
Кузьма смотрел, как мы расползаемся по местам, и молчал. Потом отвернулся.
Тяпушкин с Ковалёвым устроились справа, за старым, наполовину сгнившим пнём. Мы с Гриньковичем залегли слева, в лещине, откуда обочина была видна как на ладони.
Я оттянул затвор пистолета-пулемёта и стал ждать.
Но хвоста колонны мы так и не дождались.
Из её середины вывернули два грузовика. Съехали с колеи, прокатились по обочине и встали прямо возле пленных и немецкого отряда. Из кузова первого посыпались солдаты, и охраны у дороги разом стало больше.
«Всё, — подумал я. — Стволов у них теперь вдвое против прежнего, а машины им вместо укрытия. Первый выстрел — и они все развернутся на нас. А пленных положат первыми».
Тяпушкин повернул ко мне голову. Я покачал головой.
Солдаты противника из первого грузовика откинули задний борт и вместе с конвоем прикладами погнали пленных к кузову. Кто не мог залезть сам, того закидывали свои: подсаживали, тянули за руки и за ворот. Самого обессилевшего, того, которого с утра тащили под руки, подняли несколько человек разом.
Командир с рассечённой щекой забирался последним. Уже ухватившись за борт, он на миг обернулся — то ли на дорогу, то ли на наш подрост. Лицо его я видел отчётливо, а вот куда он смотрел, так и не понял. Может, просто в последний раз глядел на лес.
Немецкий отряд, шедший за пленными, погрузился во второй грузовик. Оба взревели моторами, выбрались на колею и втиснулись в колонну между подводами. И вся эта махина продолжила путь на восток — туда, куда нужно было и нам.
«Поле за колючей проволокой, осень сорок первого и люди в ямах, вырытых руками», — всплыла перед глазами музейная фотография из той жизни.
Я отогнал её.
А за спиной, со стороны большой дороги, опять нарастал лязг: на грунтовку сворачивала следующая колонна.
— Уходим, пока тут грохочет, — сказал я. — Под такой грохот можно уйти хоть с песнями.
Мы направились вглубь леса, на юго-восток, подальше от грунтовки.
Первым шёл Дацкевич. Он выбирал дорогу между завалами и ни разу не оглянулся проверить, идём ли мы за ним.
Носилки подхватили Тяпушкин с Ковалёвым, задний край достался Терентию. Шагов через сто его согнуло кашлем, жердь поехала из рук, и я забрал её, не дожидаясь, пока он уронит политрука.
Таранов на каждом толчке охал сквозь зубы. Маша шла рядом и то и дело заглядывала под повязку.
Первое время Кузьма брёл как пьяный: спотыкался на ровном месте, сплёвывал кровь и трогал челюсть, проверяя, на месте ли она. Маша, оставив на минуту носилки, догнала его, на ходу ощупала скулу и подбородок, а потом заставила открыть рот.
— Цела, — сказала она.
Ефрейтор поморщился, отвёл её руку и даже не поблагодарив побрёл дальше.
А потом он пришёл в себя. Узнал я об этом по тому, что Серёга с Гриньковичем перестали его поддерживать и начали держать.
— Сопляк, — сказал Кузьма мне в спину. — Слышишь? Сопляк! Там брат мой был, а ты испугался… ты не захотел его освободить…
— Отставить! — донеслось с носилок.
Голос у Таранова был слабый и сиплый, но командирский, и ефрейтор осёкся на полуслове.
Я не ответил. Руки были заняты жердью, да и отвечать было нечего.
«За брата я бы и сам пошёл на риск, — подумал я. — Если бы брат у меня, конечно, был. Но только не бездумно. И не так чтобы самому умереть, и товарищей своих подставить!»
Шум за спиной понемногу слабел, дробился на отдельные моторы и наконец стал похож на далёкий гул — шла очередная колонна.
Дацкевич, не сбавляя шага, взял южнее.
Лес понемногу пошёл под уклон, и скоро мы вышли к сухому оврагу. Дно заросло папоротником, из склонов торчали корни, вымытые весенней водой. Егерь повёл нас по самой кромке, где кусты прикрывали со стороны, и земля не осыпалась под ногами.
Где-то через полчаса пути, когда мы, постоянно сменяя друг друга на переноски носилок, уже изрядно устали, егерь опустился на одно колено.
Он не обернулся и ничего не показал рукой. Просто встал на колено и повернув голову влево стал прислушиваться. Мы, опустили носилки на землю, и сделали то же самое.
Сначала я ничего не услышал. Потом донёсся мерный топот, скрип колёс и то особое позвякивание, какое бывает на марше, когда у каждого на поясе болтаются котелок, фляга и лопатка.
Сразу же залегли. Я подполз к Дацкевичу и выглянул из-за куста.
Впереди, за редкими соснами, тянулась лесная дорога в две колеи. На моей карте её не было. Зато немцы её, вероятно, знали прекрасно, и сейчас тут шла пехота. Шли они походным порядком — не торопясь.
«Рота, не меньше», — прикинул я.
Назад уходить было поздно: сосняк за спиной редкий, просматривается с дороги насквозь, а голова строя уже поравнялась с нами. Я махнул рукой — вниз, в овраг.
Сползали по одному, цепляясь за корни. Тяпушкин с Ковалёвым спустили носилки на руках и уложили на дно, в папоротник. Политрук при этом стиснул зубы и не издал ни звука. Последним спустился Дацкевич и лёг под самым склоном, откуда была видна кромка оврага.
Дороги отсюда было не разглядеть. Над нами нависала земля, поэтому приходилось слушать.
А слушать было что. Топот, скрип, фырканье лошадей, обрывки разговоров и чей-то смех. Звуки не приближались и не удалялись — просто текли мимо, не прерываясь.
Потом с дороги донеслась громкая команда.
Топот оборвался. Заскрипели останавливающиеся повозки. Рота встала на привал.
Я лежал на боку, прижавшись плечом к склону, и слушал, как совсем рядом, в полусотне шагов, немцы рассаживаются по обочине, стаскивают ранцы и отвинчивают крышки фляг.
Рядом кто-то шумно втянул воздух.
Терентий лежал на земле, уткнувшись в папоротник. Он побагровел, давя подступивший кашель, и плечи у него ходили ходуном. Маша, находящаяся рядом, повернулась к нему и прижала палец к губам. Терентий кивнул, уткнулся ртом