Звоните Манькову! Том 5 - Денис Деев

— Ну что, мужики, за знакомство? — басовито провозгласил Макар Семёнович.

Глава грузно поднялся, держа стакан в руке так крепко, словно это было переходящее красное знамя. Мы с Толиком послушно встали следом. Чокнулись — толстое стекло глухо звякнуло.

Я поднес граненый стакан к губам с максимальной осторожностью. Еще раз принюхался. Вроде бы не чистая серная кислота, но амбре еще то — забористая, сбивающая с ног смесь перебродившей свеклы, старой галоши, жженого сахара и какого-то неуловимого растворителя. От этого аромата буквально слезились глаза, а волоски в носу сворачивались в колечки.

Я зажмурился, мысленно попрощался со слизистой пищевода, резко выдохнул и одним махом влил мутную жижу в себя.

И… а хорошо!

К моему глубочайшему изумлению, пугающая субстанция зашла мягко, как чистейшая родниковая вода! Ни ожидаемого ожога гортани, ни спазматического удушья, ни слез из глаз. Тепло приятным комком прокатилось вниз и разлилось в желудке умиротворяющей благодатью.

Раиса тут же, сноровисто, как опытная медсестра, сунула мне прямо в руку кусок черного хлеба с толстым ломтем сала и зеленым луком. Я жадно откусил, вздрогнул от потрясающего гастрономического контраста и с наслаждением выдохнул.

Макар Семёнович смотрел на меня оценивающе, с хитрым прищуром.

— Ну как?

— Отлично! — с неподдельным уважением признался я.

— А то! — Макар довольно крякнул и, проигнорировав закуску, лихо, в три огромных глотка, ополовинил бутылку элитного «Золотого фазана» прямо из горла.

— Сам делаю. Для себя берег.

— Из чего? — ошарашенно спросил Толик, который тоже только что с удивлением осознал, что остался жив и не ослеп.

Макар Семёнович только неопределенно взмахнул широкой ладонью в воздухе.

— Из того, что природа-матушка послала. Еще по одной? — гостеприимно предложил глава, потянувшись к таре.

— Да нам ехать вообще-то надо… — попытался я включить голос разума, чувствуя, как по телу расползается приятная расслабленность.

— Вот! — радостно рявкнул Макар Семёнович. Он невозмутимо вытащил картонную пробку из бутыли. — И тост как раз сам собой родился: на дорожку!

Как я позже понял, по поселку со скоростью лесного пожара сработало бесперебойное сарафанное радио в духе «Городские угощают».

К нашему стихийному застолью в кабинете поссовета начали потихоньку подтягиваться местные мужики. Когда мы благополучно дошли до третьего стакана, на пороге нарисовался тот самый странноватый и угрюмый мужик в телогрейке, который полчаса назад у сельпо садистски подкидывал хлеб привязанной козе.

Глава, увидев его, радостно взмахнул зажатым в руке пером зеленого лука:

— О! Коля! Проходи! Коля у нас, между прочим, электрик от Бога. Он вам в том здании на Коммунистической всю проводку в два счета восстановит. Восстановишь, Колян?

Коля невозмутимо протянул пустой стакан Макару:

— Сделаем. Разговора нет.

Я аж поперхнулся пивом.

— Не-не-не, не надо! — замахал я руками. — не надо никакой проводки! Оставьте как есть!

Макар Семёнович с философским пониманием посмотрел на мою очередную столичную придурь (арендуют гнилушку, сидеть там не собираются, свет им не нужен), повернулся к электрику и развел руками:

— Слышал, Коля? Не надо! Так что… не отвлекайся, пей давай.

Коля спорить не стал. Пожал плечами. Не надо — так не надо, ему же меньше забот. Он послушно взял стакан и одним махом отправил его в себя.

В общем гуле голосов и густом табачном дыму я как-то упустил тот момент, когда первая бутыль закончилась, и на столе прямо из воздуха материализовалась вторая. Веселье стремительно набирало обороты, окончательно стирая все границы между тульскими коммерсантами и ферзиковскими мужиками.

Дверь скрипнула, и в кабинет бочком протиснулся давешний парень — тот самый, что сиганул от нас через забор, приняв наш зеленый УАЗик за облаву из военкомата. На правой ноге у него сиротливо красовалась одна-единственная черная галоша — за второй он, видимо, так и не рискнул вернуться. Зато к груди он бережно прижимал трехлитровую банку с маринованными помидорами.

Вообще, стихийное застолье расширялось по всем законам жанра: новые гости приходили не с пустыми руками. Кто-то ставил на стол очередную стеклянную тару с алкоголем, кто-то выставлял тарелки с домашними соленьями, бочковыми огурцами, квашеной капустой или пупырчатыми груздями.

Кабинет гудел. Кто-то принес с собой баян с перламутровыми клавишами… пели мы потрясающе, с каким-то глубинным надрывом. Макар Семёнович отодвинул пустой стакан, прикрыл свои вечно печальные глаза и пробирающим до мурашек басом затянул:

— Ой, то не ве-е-ечер, то не ве-е-ечер…

И я, сам от себя совершенно такого не ожидая, вдруг почувствовал, как в душе дрогнула неведомая струна. Я набрал в грудь побольше воздуха и мощно подхватил, вплетая свой голос в этот общий хор:

— Мне малым-мало спало-о-ось… Ой, да во сне привиде-е-елось…

С другого конца стола пьяно, но на удивление чисто выводил высоким тенором захмелевший Толик. Раиса подпевала жалостливым голоском, а тот самый уклонист в одной галоше с невероятным задором рвал меха баяна, раскачиваясь на стуле.

Последний аккорд баяна растаял в табачном дыму. Стало тихо: так бывает только после хорошей песни, когда никому не хочется первым нарушать молчание.

Макар Семёнович долго смотрел в стакан, будто искал там ответ на какой-то очень волнующий его вопрос. Потом поднял на меня свои печальные глаза.

— Вот скажи мне, Олег. Ты парень городской, грамотный. Бумаги вон какие печатаешь. Куда страна катится, а?

Мужики за столом притихли. Похоже, этот вопрос не давал покоя им всем.

— Совхоз закрыли, — начал загибать толстые пальцы Макар. — Зарплату с осени не видели. Молодые в город бегут. Вон Санька только остался. — кивнул он на баяниста. — И то только потому, что военкоматов боится. Цены Гайдар отпустил, а деньги, видать, держит, в народ не пускает. Раньше хоть понятно было: тут колхоз, тут райком, вон там Москва. А теперь что? Всё рухнуло, а мы под обломками сидим и… то песни поём, то от безнадеги воем. Проклятое время!

— Это не проклятое время, Макар Семёнович, — сказал я. Может, выпитое добавило мне смелости, а может, просто я знал, чем весь этот бардак закончится. — Это время перемен.

— Перемен, — медленно повторил глава, будто пробуя слово на вкус. Вкус ему явно не