Каникулы в Дребезиново - Ника Дмитриевна Ракитина
Ничего почти, кроме домыслов, в целом он не услышал, но решил опросить всех. Как среди руды смарагд искать: вдруг да сверкнет.
На четвертый день, заговорившись с Прохором, сыщик задержался в поместье, а когда приехал в поля, вдруг понял, что там людей-то и нет — вот на тебе и страда! С недоумением свернул Звягинцев в деревню. Еще издали песни слышались. Свадьба там у них, что ли? Так не время же.
Добрые люди Андрея приветили, накормили, как водится, и просветили: Аграфена-купальница нынче. Работать всем вместе надобно, кашу обетную варить, добро и прощенье дарить. Перед купальской ночью-то.
Андрей подумал, стало быть, у Груни именины, надо ей хоть платок прикупить. Или резную ложечку какую. Но ярмарки видно не было, хотя народ толпился, бурлил, шныряли деловито и стар и млад.
В этой суете двинулся Андрей к дому старосты, чтобы узнать, где искать Исидора-искусника. Надо было понять все же, связано ли исчезновение его жены с туманом или нет. Почти перед домом Федосеевых на единственной деревенской площади горел костер, над которым стоял огромный чан. И к нему как раз подходили Аграфена с Раддкой, за ними — садовника дочери зубки сушили, сам Федот с женой Матреной шли, следом под руку с немой Тасей выступал торжественный донельзя Геласий в непривычно чистой праздничной одежде. А дальше уж Данка и…
Андрей сморгнул: Марина.
Сияла, ровно ясно солнышко. И одета была по-деревенски. Мягкие сапожки, вышитая плахта поверх сорочки, рукава и ворот которой тоже были покрыты обережной вышивкой, тканый поясок с кистями, на шее кораллы мелкие в пять или семь рядов. От местной не отличишь. Лента алая в косу вплетена.
Заметив Андрея, Марина смутилась, споткнулась, потупилась и зарделась. Ну еще бы, урок не выполнила, а павой тут расхаживает. Звягинцев нахмурился, шагнул вперед, и тут его накрыло понимание: Купала! Да куда ж эти дуры деревенские его невесту потащили⁈ Она ж любопытная, всюду полезет за интересом своим! И ночью… ночью… От ужаса, что Марину запросто может понести в лес, вроде как за цветком папоротника, — а там-то совсем и не его молодежь ищет! — Андрей на миг зажмурился. Помнил, как они с Олегом тайком от родителей в тот лес сбежали. Лет по семнадцать им было. М-да… Это тебе не у Груни поцелуй украсть.
А когда открыл глаза, Клюева уже оправилась от смущения, нос вздернула, смотрела с вызовом. Видел сыщик уже такой взгляд у нее, не далече как месяца полтора назад, на «Обручальнике». Ей сейчас слово скажи — она тебе десять в ответ. Уперлась, правой себя считает. Начать вразумлять, так только поссорятся.
Мысленно досчитав до десяти, Андрей подошел к Марине. Надо было что-то сказать, как-то объяснить, но язык словно к небу прирос. Вот как он, взрослый мужик, должен восемнадцатилетней девчонке объяснять, какой блуд на Купалу в лесу творится⁈
Он честно попытался. Ну, не прямо, невместно такое девушке невинной говорить, да еще и невесте своей. Но, похоже, к иносказаниям у него таланта столько же было, сколько и к стихосложению. Помощница смотрела на Андрея изумленно, явно не понимая, что он тут городит. Потом плечами пожала, подбородок выпятила.
— Андрей Ильич, вы извините, но мне Агафья с Аграфеной объяснили, что, если не пойду вместе со всеми обетную кашу варить, неуважение ко всей деревне проявлю. Некрасиво это. Вы не думайте, как вернемся в поместье, я тут же и сяду заниматься. Да я с утра уже успела кое-что, — тут, правда, краска ей на щеки набежала, и Звягинцев понял, что успела она не так чтобы много.
Ай, да не ему судить! Сам небось на рака вареного похож стал от этой беседы. Успокоило, однако, что Марина в поместье возвращаться планирует, а не до утра тут гулять. Надо бы теперь баб предупредить, чтобы больше ее из дому не выпускали. Но ни Груни, ни Агафьи поблизости видно уже не было. Ну да то ничего, еще высмотрит их в толпе. А Марину пока все равно девки деревенские кашу в чане крутить утащили. То надолго.
Найдя свободную лавочку у чьего-то дома, откуда хорошо было видно почти всю площадь, он уселся приводить мысли в порядок. И думать себе велел ишь о работе, и краснеть перестать. Записи вот разобрать надо. Блокнот аж опух уже от них, а отдельные листочки отрывались и так и норовили упасть в песок.
Звягинцев перебирал их, внимательно перечитывая. Складывалась картинка. С двумя бабами крутил Олег. Андрей с братцем успел мельком переговорить, да жаль, тот в подпитии был. Надо бы теперь уточнить у него про этих, причем, когда трезвый будет. Со Смиляной у художника ничего не было. Ну, кроме выдумок и мечтаний пустых, в которых великим рыцарем-спасителем себя представлял. Писать ее хотел, да, причем, в месте потаинственней.
«Какая фактура, какой характер, красота несказанная упырю, пауку однорукому досталась. Спасти хотел от мужа ее злого да увечного, ничего боле, чем хошь поклянусь!». О второй, вертихвостке, лишь плечами пожал: хороша, да глупа, написал — из сердца вон. А что всякую натурщицу в сердце берет — так он художник, не может писать без любви. Ну, спьяну и не такого мог наговорить, Андрей особо словам его не верил.
Но вот что семеро все почти наверняка пропали, когда короткой дорогой по насыпи шли… А, это тоже ничего не говорило. Много девок приходило в усадьбу на помощь, дел там — делать не переделать, ну и уставши отчего путь не спрямить?
С мужиками… Ну, только с Ефимкой, мужем вертихвостки Шапкиной, все ясно было: ревновал, в болото побег — и нет его. А как пьянь, так на нет и суда не предвидится, утоп и утоп, ни при чем тут мистика. Тут уж ревность скорее.
Вот как Олег еще в каком бочаге не сгинул или в туман не угодил? То ли стережется, то ли Хмель к нему благоволит. А ведь сколько раз уже ходил болото писать, Аграфена все рассказала. И до капища доходил, по ее словам. Все братцу как с гуся вода. Правда, как туман пришел, соваться туда перестал.
Андрей подумал, что надо бы не тут на коленке писать, а домой пойти да все упорядочить, и поднял глаза, услышав крик: «Каша готова!». Девки у чана с кашей уже ложку здоровенную не ворочали, ну и Марины, соответственно, там не было. Он огляделся и сразу увидел Агафью,