Леонид: Испания 3 - Виктор Коллингвуд

Лицо Устинова окаменело.

— Ванников арестован. Шестнадцатого, в Туле.

— Основание?

— Срыв развёртывания ШВАК. Материалы представил Шпитальный: задержку с постановкой в серию он подал как умышленное вредительство. На заводе изъяли техническую переписку, допрашивают инженеров. По протоколам совещаний выясняют, кто возражал против системы.

Против системы возражал Ванников, директор ТОЗ. Пушка Шпитального была не самым технологичным изделием, а предприятие и так было завалено работой. Ну а товарищ Шпитальный всегда был редкостным склочником. Видимо, написал какой-то пасквиль, и вот, привет, следствие.

Теперь каждое замечание Ванникова следствие прочтёт как умысел. Грамотный инженерный спор превращался в готовое обвинительное заключение — достаточно сменить заголовок.

— Он не один, — продолжал Устинов. — В Ленинграде взят Тимофеев, директор четвёртого завода имени Калинина. По сто восемьдесят первому, торпедному, следствие идёт с осени: бывший директор Абрамов и с ним технический директор Виленский. Комиссии сидят ещё на трёх заводах, там фамилий пока нет.

— Как это сказалось на производстве? — спросил я, уже угадывая ответ.

— Отвратительно! — Устинов в первый раз повысил голос. — Директора теперь боятся собственной подписи. Замена марки стали — письмо в главк. Перенос операции из цеха в цех — письмо в главк. Я за январь подписал сто сорок два распоряжения по вопросам начальника цеха. Сто сорок два, Леонид Ильич!

Хреново. От директора требуют плана, экономии и инициативы, а любое самостоятельное решение назавтра может лечь в протокол допроса. В моей истории Ванникова тоже арестуют — только в сорок первом, за три недели до войны, и записку о развёртывании артиллерийского производства он будет писать прямо в камере, потому что заменить его окажется некем. Здесь за ним пришли на четыре года раньше. И, пожалуй, успеют до 41-го расстрелять.

— По Ванникову собери мне всё: протоколы испытаний ШВАК, его возражения, переписку со Шпитальным. Копии, законным порядком, через наркомат.

— Уже собираю.

Тут Устинов вдруг замялся.

— Леонид Ильич, у меня вопрос… личный. Меня зовут в Наркомтяжпром. Там планируется разделение на несколько наркоматов, перетряхивают главки, ищут людей на вооружение. Межлаук вызывал дважды, называл должность — сразу на начальника главка.

Я отодвинул ведомость

— А сам чего хочешь?

— Машину хочу довести.

Ответ мне понравился.

— Вот и доводи. Заметили тебя наверху — хорошо, теперь уже не потеряют. Доведёшь машину до серии — сам отвезу тебя в любой главк и рекомендацию напишу. А раньше не отдам!

— Есть не отдавать, — Устинов впервые за весь доклад улыбнулся.

Отпустив Устинова готовить материалы к четвергу, я отошёл к окну. Впустил морозный воздух в кабинет, чиркнул спичкой, затянулся привезенными из Испании сигаретами «Реалес».

Картина складывалась ясная. Утверждённый план опытных работ оставался планом только на бумаге. Конструкторы нашли дорогу мимо моей группы. Теперь об авиации Сталину первым докладывал Яковлев. А запрети я сейчас любую из этих машин — и я уже не руководитель работ, а душитель инициативы, о чём тем же вечером доложат туда же.

А репрессии в оборонной промышленности, это вообще скверная новость.

Надо поговорить со Сталиным.

Немного разгребясь на рабочем месте, я снял трубку и заказал Поскрёбышева. Сказал, что испанские выводы и конфликт авиационных программ требуют решения. Через полчаса пришёл ответ: товарищ Сталин примет в девять вечера.

До девяти я собирал таблицы: загрузка опытных заводов, потребность программ в моторах, сроки доводки, стоимость параллельных тем. Цифры выходили убедительные. В прошлом мне удавалось переубеждать Сталина. Может, и сейчас повезет…

В Кремль я приехал без четверти девять. Поскрёбышев поднял голову от бумаг, кивнул на дверь и добавил вполголоса, что времени мне отведено час и что после меня ещё двое.

Кабинет за полгода не переменился: длинный стол под зелёным сукном, ряд стульев, у дальней стены рабочий стол с лампой, и часы, бой которых я за все свои приезды так ни разу и не услышал. Сталин ходил вдоль стола с нераскуренной трубкой и слушал, не перебивая.

Вкратце рассказав о поездке в Испанию, я перешёл к авиации. И начал не с Яковлева, а с многотемья.

— Новую тему открыть легче, чем довести старую, товарищ Сталин. Под новую машину дают деньги, людей и цех, о ней пишут докладные. А доводка — это два года ловить дефекты, жечь моторы на стенде и переделывать узлы по три раза. Славы в ней нет. Поэтому желающих конструировать новые самолеты — десятки, а доведенных конструкций — единицы, и серийные заводы получают сырые машины. Когда-то я предложил простое правило: каждый заканчивает порученное. Все согласились. Почему мы не работаем системно?

Сталин медленно ходил, дымя трубкой, но лицо его становилось все более мрачным.

— Товарищ Яковлев доводит свой истребитель. Это очень важная работа, самолет хорошо показал себя под Мадридом. А скоростная двухмоторная машина — тема Поликарпова, передана год назад, работа идёт. Дальняя машина — у Бартини. Ильюшину конструкторская работа не поручалась вовсе. Начальник главка, который распределяет моторы и площади, продвигает собственный самолёт! Это, я считаю, использование должностных полномочий!

Сталин дослушал и негромко заговорил:

— Ви предлагаете стройную систему, товарищ Брэжнев. Есть небольшая группа. Группа заранее знает, какой конструктор что может: этому — истребитель, этому — бомбардировщик, а этому — ничего. А если группа ошиблась? Я вас спрашиваю, что будэт, если группа ошиблась? Поликарпов немолод и перегружен: потянет он вторую большую тэму? Самолёт Бартини красив, да, красив. Но красивые машины часто сложны для завода. Смогут наши заводы выпускать его серийно?

Резко развернувшись, он оказался прямо передо мной.

— Государственное задание — это ещё нэ самолёт. Если через два года нэ окажется ни машины Яковлева, которую вы закрыли, ни машины Поликарпова, которая нэ вышла, — кто ответит? Группа? Ответственность группы — это ответственность никого. Никого, товарищ Брэжнев.

Он остановился и посмотрел на меня поверх таблиц.

— Сколько лет Поликарпову?

— Сорок четыре, товарищ Сталин.

— А Яковлеву тридцать. Через десять лет Поликарпову будет пятьдесят четыре, и проектировать все машины в стране будут трое стариков. С кем мы останемся, если молодым сейчас нэ давать строить? С кем?

Он прошёл вдоль стола и остановился у карты.

— Ильюшин поступил нэправильно, что начал работу без разрешения. Нэправильно. Но он показал не обещания, а расчёты, макет, задел. Накажем за готовую работу — объясним всем конструкторам, что инициатива у нас наказуема. Яковлев дэлает лёгкие и быстрые машины, это рэдкое умение. Пусть строят обе группы. Сравнивать будем нэ бумаги, а самолёты