Парагвайский вариант. Часть 4 - Олег Воля

Не останавливаясь, Пласидо выдал и второй шлягер.

Если Guantanamera раскочегарила публику, то задорная La Bamba буквально взорвала зал. На узенькую полоску перед сценой выскочили ещё несколько пар, и там стало тесно от танцующих.

А Пласидо со сцены орал:

Эй, вставай, вставай, я весь для тебя,

Я весь для тебя, я весь для тебя

Я — не матрос,

Я — не матрос, я — капитан,

Я — капитан, я — капитан…

Здесь уж Солано не стал сдерживаться и припев «сочинил» сам, пожаловавшись, что дольше ничего не получается. Пласидо капризничать не стал и оставил предложеный текст без изменений но присочинив почти десяток куплетов про капитана маленькой шхуны, который таскает по морям свою молодую жену.

Намёк, конечно, все на «Вакханке» и «Улиссе» поняли. И с особым удовольствием эту песню пели, когда «Вакханка» тащила «Улисса» через полосу штиля. Кстати, ещё одна строфа появилась именно в этот момент.

Публика в зале, конечно, контекста не знала, и «капитан» для них был абстрактный. Но зажигательность ритма от этого не страдала. Веселье охватило не только зал, но и Анну, которая сидя пританцовывала, а потом не выдержала, встала и потянула Солано в толпу танцующих.

На короткое мгновение Ивана Долова охватило острое чувство дежавю. А потом мозг припомнил, что практически идентичная ситуация была в его студенческие годы в МГИМО. Подчиняясь настроению толпы и невесты, Солано окунулся в танец.

После второго исполнения Ла-Бамбы Пласидо решительно запротестовал:

— Всё, парни. Хватит, а то нас выгонят. Разве вы не знаете, что наше шоу уже запретили? Запретят и песни.

Недовольный гул в зале был ответом.

— Давайте лучше попросим спеть нашу прекрасную ведущую, — он поклонился Марии и провёл пальцами по струнам.

Дождавшись, когда установится тишина, он начал играть невероятно популярную в реальной истории «Бесаме мучо», а Мария задушевно запела:

Целуй меня, целуй меня крепко,

Как будто эта ночь — последняя.

Целуй меня, целуй меня крепко,

Потому что я боюсь потерять тебя, потерять тебя потом.

Начало тоже было затравкой от Солано. Весь последующий текст сочинял Пласидо, но он мало чем отличался от оригинала. Видимо, припев гипнотизировал.

Зал, конечно, погрузился в песню. Пары медленно покачивались в танце. На плечах Солано лежали руки Анны, её губы манили сделать то, к чему призывала песня. Но воспитание удерживало обоих от таких порывов. Анна уткнулась лбом в грудь кавалера, а сам Солано оглядел зал и сцену.

Сбоку у кулис стоял бледный Эдгар По и кусал губы.

«Придётся как-то лечить ущемлённое эго поэта», — тяжело вздохнул про себя Солано.

Вечер длился ещё час, и Пласидо снова читал стихи и пел песни. Народ не хотел расходиться, а уходя, люди бросали в кружку монеты. И даже не ради поддержки исполнителей, а чтобы сюда вернуться.

* * *

На следующий день Солано взял бутылку вина и пошёл в номер Эдгара По. Поэт хмуро встретил гостя и молча, жестом пригласил за стол. Вирджиния упорхнула за бокалами, а Солано прямо в лоб задал вопрос:

— Завидуешь Пласидо?

По вскинулся было, но потом обмяк и проворчал:

— Разумеется. Но я понимаю, что он здесь в своей среде. И завидовать глупо. Будь мы сейчас в каком-нибудь Ливерпуле, то ситуация была бы обратной.

Он сделал паузу и добавил:

— Может быть.

Тем временем вернулась Вирджиния с бокалами и штопором. Солано вскрыл плод трудов виноделов провинции Бордо и разлил напиток.

— Почему ты так неуверен? — спросил Солано, когда все распробовали рубиновую жидкость.

— Музыка воздействует, не нуждаясь в словах, — задумчиво произнёс По. — В Ливерпуле, скорее всего, тоже танцевали бы под эту Бамбу. Рабочим или лавочникам не нужны мои стихи. Кроме узкого образованного слоя я не известен никому из миллионов англоязычных по всему миру. А Пласидо будут знать не только испаноязычные, но и вообще все, кто имеет уши.

— Что тебе мешает написать свои стихи на ту же музыку? — наклонил голову Солано, вглядываясь в лицо поэта. — Вы сейчас в равной стартовой позиции. И ещё неизвестно, какую версию Бамбы будет распевать мир, Пласидо или твою.

— Вот ещё, — фыркнул По. — Писать на заказ, как ремесленник! Нет уж, увольте.

— А если заказчик ты сам?

— Не имеет значения. Это в любом случае профанация великого дара.

— Ну как знаешь, — разочарованно протянул Солано.

Он бы не отказался и По запрячь в музыкальную тележку, чтобы получить революционные тексты на английском. Но скорее всего, гениальный поэт просто из принципа не будет таким заниматься.

Из принципа, или из страха, что не получится так же хорошо, как у конкурента.

— Я пришёл поговорить о последнем этапе нашего путешествия. Скоро «Улисс» выгрузит трюмы в Паранагуа, труппу в Буэнос-Айресе и отправится в Перу. Ты не передумал? Уговор в силе?

— Разумеется. Вирджинии, кстати, путешествие пошло на пользу, — оживился поэт, с нежностью поглядев на супругу. — Если твоя Арекипа действительно столь райское место, то причин отказываться от нашего договора у меня нет.

— Отлично. Когда там обустроишься и станешь посвободнее в перемещениях, то очень настоятельно рекомендую посетить затерянный в горах древний инкский город Мачу-Пикчу, или по-другому его называют Интиуатана. Найди там старца по имени Куракку Акуллек. Мои кечуа тебе в этом помогут. Он не говорит по-испански, поэтому тебе хорошо было бы уже знать к тому времени их язык. И передавай ему от меня привет. Уверен, что эта встреча произведёт на тебя неизгладимое впечатление.

По удивлённо вздёрнул бровь:

— Когда ты успел и там побывать?

— Жизнь коротка, — улыбнулся Солано. — Некогда лениться и пребывать в меланхолии. Нужно успеть как можно больше.

— Ты делаешь это не для славы, — помедлив, прокомментировал По. — Песни ты отдал Пласидо целиком, и твоё имя не звучит даже как автора музыки. Хотя она великолепна. И не для денег. Шоу ты практически подарил Морле. Что тобой движет?

— Я хочу изменить мир. И ты мне в этом поможешь.

* * *

Дела творческие практически не отнимали у Солано время. Поэтому он сосредоточился на изучении ситуации в регионе вообще и в строительстве железной дороги в частности.