Призрак Сталинграда 7 - Рафаэль Дамиров

Элеонора отвернулась. Рядом с её рукой лежал кухонный нож, которым она недавно резала хлеб. Она нащупала рукоять и крепко сжала её. Бреннер ничего не заметил, припав губами к её обнажённой груди.

Она уже готова была пустить нож в ход, когда увидела Славку.

Мальчик выглядывал из-за занавески. Он больше не плакал, только смотрел на мать испуганными глазами.

Элеонора замерла. Если она сейчас убьёт немецкого офицера, сюда немедленно явятся солдаты. Её арестуют, а что сделают со Славкой? Кто защитит его, когда её уведут? На всём белом свете у него никого, кроме неё, не осталось.

Она снова посмотрела на сына. Славка стоял неподвижно, не понимая, что происходит и почему мать не зовёт его на помощь.

Пальцы разжались. Элеонора выпустила нож, упёрлась ладонью Бреннеру в грудь и остановила его.

— Не здесь, Гельмут. Не при ребёнке. Пойдём в спальню.

Бреннер оглянулся на занавеску, за которой стоял Славка, и отступил.

Элеонора приподнялась, запахнула разорванный халат и слезла со стола. Бреннер не сводил с неё глаз, пока она шла к спальне, и затем сразу последовал за ней.

У двери Элеонора остановилась.

— Славочка, ложись спать.

Она ещё немного постояла, прислушиваясь, затем, не глянув на своего гостя, который на самом деле и был тут хозяином, вошла в спальню. Бреннер закрыл за собой дверь.

Славка забрался на свою постель, подтянул колени к груди и накрылся одеялом почти с головой. Из соседней комнаты не доносилось ни слова, только несколько раз скрипнула кровать.

Стало темно, и Славка больше ничего не видел. Но спать не мог. Он лежал под одеялом и прислушивался, не позовёт ли его мама.

* * *

Степаныч натопил буржуйку так, что в комнате стало непривычно тепло. Мы устроились в общем зале, окна которого выходили в сторону наших позиций. Со стороны немцев, за коридором, неотлучно дежурили бойцы.

Столом служила дверь, уложенная на снарядные ящики. Степаныч разбирал мои московские гостинцы. На столе появились два белых батона, колбаса разных сортов, пятнадцать банок тушёнки и рыбных консервов, сахар и две пачки чая.

Когда же он развернул холстину и достал окорок, Ванька не выдержал:

— Убери, старшина! Или дай уже попробовать, а то я сейчас слюной захлебнусь, честное слово!

— Терпите, товарищ краснофлотец, — прокряхтел Коровин. — Всем хватит.

— Ну ты, Скрипач, даёшь! — восхитился Ванька. — Я и до войны так не питался! Честное флотское! У нас макароны с мясом давали, так ещё попробуй то мясо отыщи.

Степаныч тем временем нарезал окорок.

— Живут же в Москве! А мы воюем, чтобы и дальше жили.

Прозвучали эти слова тяжеловато.

— Там тоже голод, — сказал я. — Это я по специальному пропуску добыл и за большие деньги. Только не набрасывайтесь, братцы. Надо хоть на три дня растянуть. И другим отложить, Лешему с Кривошеиным. Им ещё до полуночи дежурить.

— Какие три дня⁈ — возмутился Ванька. — Скрипач вернулся, Герой Советского Союза! У нас праздник, а ты экономить собрался! Гуляем на все деньги!

— Вот завтра и узнаешь, какой праздник, когда опять сухари грызть придётся, — проворчал Степаныч, продолжая аккуратно резать окорок.

— Готово! — воскликнул Коровин. — К столу, товарищи!

Все подтянулись к роскошному столу. Ванька сел и сразу стал жевать. Рядом с ним Саян взял ломтик окорока, понюхал, съел и посидел с закрытыми глазами.

— А рыбки нету? — спросил вдруг Ванька с набитым ртом. — Селёдочки хоть. Флотскому без селёдки не праздник.

— Какой тебе селёдки, Семибородов? — удивился Степаныч. — Тебе окорок московский суют, а он — селёдки!

— Зачем рыба? — не понял Саян. Он открыл глаза и посмотрел на Ваньку странно, будто с жалостью. — Мясо есть. Рыбу тот ест, у кого мяса нет.

— Это у вас в тайге так. А у нас на Амуре рыба — друг человека…

— На, флотский, — протянул ломоть Коровин. — Лучшая рыба это колбаса. Ешь и помалкивай.

Я сидел, слушал их и отогревался. Двое суток дороги понемногу отпускали.

На гимнастёрке у Ваньки что-то блеснуло, и я только сейчас разглядел медаль «За отвагу».

— Это что у тебя? Когда успел? — искренне заинтересовался я и подался вперёд.

— А это пока ты по столичным ресторанам ходил. — Ванька повернулся и кивнул на Саяна. — И этому таёжному тоже такую дали.

— Поздравляю. Обоих.

— Ты нас поздравляешь! Ты лучше свою покажи. А правда, что она из чистого золота?

— Потом. Дай поесть.

Я ел и понемногу к своим приглядывался. Пока Степаныч разбирал мешки, точно кое-что упустил. Гришка сидел с краю и почти не ел. На голове белела повязка, закрывавшая ухо. Алия рядом с ним к аппетитно пахнущей еде вовсе не притронулась, держала в руках кружку с чаем и смотрела в неё.

— Гришка, а с ухом у тебя что? — спросил я.

Со своей-то снайперской группой еще толком и не успел поговорить.

— Да немец малость подправил. — Он потрогал повязку. — Кончик срезало.

— Неаккуратно, братец, работаешь, — нахмурился я. — Еще бы чуть-чуть… Где это тебя так?

— На вылазке. Там пушка из развалин долбила, вот мы и пошли её угомонить. Двух снайперов сняли. Вернее, Алия сняла. Я одного только зацепил, а она добила. И второго тоже она.

— Молодец, Алия! — Я посмотрел на девушку, та слабо улыбнулось, будто глодало ее что-то. — Задание же выполнили?

— С пушкой потом вообще непонятное вышло, — продолжил Гришка. — Мы уже в подвал отошли, а тут к немцам какие-то другие немцы пожаловали. И давай их из автоматов косить! Весь расчёт положили, охрану тоже. Мы с Алией своими глазами видели.

— Немцы, говоришь, своих перестреляли? — удивился я.

— Вот и мы не поняли! По-немецки орали, все в немецкой форме. А потом ушли, будто так и надо. Что там у них стряслось, чёрт разберёт.

Кажется, я догадывался, кто мог устроить эту перестрелку. Но делиться своими догадками пока что не стал.

— Ну а вы чего носы повесили? — спросил я. — Двух немецких снайперов уничтожили, сами живыми вернулись.

Гришка на этом ещё ниже опустил голову. Алия поставила кружку на стол.

— Да мы не вдвоём на задании были. Веник с нами ходил, — тихо сказала она. — И там остался.

— Как остался?

— Пушка по дому ударила. Крышу обрушила, а Веник под ней лежал. Мы его вытащить не смогли.

— Погоди… Куницын⁈

— Он самый, — ответил Гришка. — Венька.

— Танцор наш, — заговорил Степаныч. — Сам напросился с ребятами на вылазку…

— Его никто не просил стрелять, — тихо сказала Алия. — Но