Призрак Сталинграда 7 - Рафаэль Дамиров

— Здесь больно?

— Ещё как!

— А глубоко вдохнуть можешь?

Веник попробовал, поморщился, но вдохнул.

— Голова кружится? — спросил Ростовцев.

— Угу. И гудит, будто колокол на голову надели.

— Тошнит?

— Нет. Пить очень хочется.

Эберт по знаку Ростовцева протянул красноармейцу флягу. Тот недоверчиво покосился на немца, даже понюхал воздух, но пить хотелось сильнее. Он схватил флягу и сделал несколько жадных глотков, пролив воду на подбородок.

— Пушка… — проговорил он, отдышавшись. — Она по мне ударила, и крыша обвалилась. А потом я слышал, как из автоматов стреляли. Где пушка?

— Нет ее больше…

Парень посмотрел в сторону тех самых развалин, за которыми находилось орудие.

— Так это вы их? А я думал, наши появились…

— Ваши отошли.

— Откуда знаете?

— Слышал, как работали два ваших снайпера. Потом стихло. Скажи лучше, с Призраком знаком?

— С каким ещё Призраком? — слишком поспешно переспросил Веник.

— Со Сталинградским. Которого немцы очень боятся.

— Слышал про такого.

— Только слышал? — Ростовцев улыбался.

Веник поправил очки.

— Я вам своих товарищей выдавать не собираюсь. Даже если вы действительно против немцев.

— И правильно делаешь, — согласился Ростовцев. — Имена мне не нужны.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Это Призрак здесь был?

— Нет… Но группа его. Больше ничего не скажу. И я в группе Призрака, получается. Ой! Всё! Молчу! Не имею права разглашать военную тайну.

— Что он говорит? — спросил Лукас.

— Что знает Призрака. И что стрелки были из его людей.

Лукас присвистнул и посмотрел на рыжего совсем другими глазами.

— Встать можешь? — спросил Дмитрий.

Куницын попробовал подняться. Эберт подхватил его под локоть, и на этот раз Веник не стал вырываться. Покачнулся, сделал несколько шагов, но правая нога подогнулась, и пришлось снова ухватиться за немца.

Веник сам себя за это отругал, но держался всё-таки крепко.

— Ламмерс! — окликнул Ростовцев. — Что на перекрёстке?

— Пока спокойно, — ответил немец с биноклем.

Ростовцев повернулся к Куницыну.

— Слушай внимательно. Мы воюем против Гитлера. Как оказались по эту сторону фронта, расскажу потом. Сейчас главное — выбраться отсюда. До ваших позиций далеко, ты в таком состоянии не доберешься.

— И что мне делать? — спросил Веник.

— Пойдёшь с нами. Доберёмся до нашего укрытия, там отлежишься. А потом будем искать возможность переправить тебя к своим.

— А когда? А вы не обманете? А вы точно против Гитлера?

— Точно…

Куницын посмотрел на немцев, стоявших неподалёку.

— А если вообще не получится? Ну, к своим меня…

— Тогда с нами будешь.

— Ха! — Веник расплылся в улыбке. — Выходит, мне теперь с немцами против немцев воевать?

Ростовцев усмехнулся.

— Получается, так.

— Вот как крутит война-то… — покачал головой Вениамин. — Никогда бы не подумал, что такое бывает.

Как только вода в чайнике зашумела, Элеонора сняла его с буржуйки — хотелось тишины. Она всё чаще поглядывала на дверь, прислушиваясь к шагам за окнами. Гельмут Бреннер мог появиться в любую минуту.

Дом стоял неподалёку от станции, в сталинградском посёлке, где до войны жили железнодорожники. После боёв здесь уцелело лишь несколько домов, и теперь в них были расквартированы немецкие офицеры тыловых служб. Этот дом, например, состоял из двух половин с общими сенями. В одной разместились два интенданта, которых Элеонора встречала лишь по утрам, когда те отправлялись на службу. Возвращались они обычно поздно, иногда за полночь.

Вторую половину Бреннер выхлопотал для Элеоноры и привёз её сюда вместе со Славкой. Здесь были две небольшие комнаты. В первой, служившей одновременно кухней, стояла буржуйка, а в углу, за занавеской, находилась Славкина постель — два составленных плотно сундука с матрасом на крышках. Окно было забито фанерой. Во второй комнатке едва помещалась панцирная кровать. Там Элеонора спала — часто не одна. Несмотря на суровые условия, Бреннер любил оставаться у неё.

Буржуйка быстро нагревала комнату, но стоило огню погаснуть, как становилось холодно. Раз в два дня люди Бреннера приносили дрова. Когда их не хватало, Элеонора жгла доски от забора.

А возможно, её пробирал совсем другой холод. Она словно снова и снова оказывалась на ветру там, на крыльце того кирпичного барака. Холод, лай, выстрелы…

Теперь она поставила на стол две кружки, эмалированную и фаянсовую с отбитой ручкой, насыпала в эмалированную заварки из жестянки, что принёс в последний визит Бреннер, и залила кипятком. Потом села и стала ждать. Славка за занавеской спал, и женщина прислушалась, чтобы лишний раз увериться в этом.

Вскоре на крыльце заскрипели доски — Бреннер вошёл тихо, несмотря на свою ногу, которую чуть приволакивал. Шинель на нём была, как всегда, слишком чистая для этого города. Черные перчатки он стягивал неторопливо, по одному пальцу. Стоял в дверях и выжидающе смотрел на неё.

Элеонора поднялась со стула, легко подошла и приняла шинель. Повесила на гвоздь у двери. Повернулась к Бреннеру. Тот уже сидел за столом, вытянув больную ногу.

— Ты даже не улыбнулась, — заметил он. — Раньше всегда радовалась, когда я приходил.

— Раньше ты не прикрывался мной от пуль.

Бреннер помолчал, затем поднялся и подошёл к ней.

— Ты всё ещё сердишься из-за того случая в лагере? Эли, дорогая, прости меня. Я ведь знал, что тебе ничего не грозит.

Он взял её руки и принялся целовать. Элеонора не отстранилась, хотя ей стоило немалых усилий вытерпеть эти нежности.

— Я видел, как этот русский, Ростовцев, целился в меня, — продолжал Бреннер. — Но стоило ему увидеть тебя, и он опустил пистолет. Я ведь не ошибся, правда? Твой ухажёр скорее позволил бы пристрелить себя, чем причинил тебе вред.

— Он не мой ухажёр.

— Неужели? — Бреннер усмехнулся. — Тогда почему пожалел тебя?

— Потому что я была безоружна. Потому что я женщина.

— Сомневаюсь. — Он снова поцеловал её руку, затем выпрямился. — А этого беглого Ростовцева я всё равно найду. И повешу. Хотя нет, лучше пристрелю собственноручно. Как собаку.

Он произнёс это ласково, не сводя с Элеоноры глаз. Она понимала, чего он добивается: ждёт, что она испугается за Ростовцева, начнёт просить за него.

— Как пожелаешь, Гельмут, — спокойно ответила она и улыбнулась.

Бреннер внимательно наблюдал за Элеонорой. Сейчас он явно надеялся, что она выдаст себя хотя бы взглядом. Но Элеонора давно научилась не показывать ему своих чувств.

— Садись, чай уже заварился, — спокойно проговорила женщина.

Высвободив руки, она поставила перед ним кружку, а свою, пустую фаянсовую, отодвинула на край стола.

— А ты не будешь?

— Я уже пила, пока тебя ждала.

— Странная ты сегодня, Эли.

Бреннер так и не притронулся к чаю. Вместо этого обнял женщину за плечи. Элеонора позволила ему поцеловать себя