Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин

— Если будем падать, тебе лучше сесть, — сказал Гектор. — Немного больше шансов. Кровь не поможет.

— Командир, — чуть ожившим голосом сказал штурман, — Смотри-ка, вон там, к северу…

Там, к северу, вдалеке что-то блестело среди тёмных лесов, наподобие лаковой пуговицы, забытой на ковре с густым ворсом.

— Это же не Зеркальное, Норис? — спросил Миль. — Не может быть ведь?

— До Зеркального ещё миль тридцать, — сказал штурман. — И оно намного больше, не перепутаешь. Это Капелька. Можно попробовать на берег… шансов-то всё равно нет.

— Валиен, сядь! — рыкнул Гектор.

Но мне было не уйти — я никак заставить себя не мог. Я только оглянулся на ребят, и два пальца им показал, мол, всё хорошо — и убедился, что они сидят и пристёгнуты. А сам ухватился за косяк двери, как и Гектор, так крепко, как сумел.

А Миль начал осторожно, понемногу разворачивать аэроплан и носом вниз его опустил. И тут же тварь выдохнула язык огня прямо по курсу.

— Не выйдет, — еле выговорил Гектор. — Сожгут прямо здесь.

— Нет уж, якорь им в глотку! — как-то даже весело ответил Миль, и аэроплан нырнул ещё ниже.

У меня чуть сердце не выскочило. И тварь дохнула огнём прямо на крыло!

И вот нет!

Струя грязного какого-то пламени вперемежку с копотью скатилась с крыла, как струя воды — с жирной сковородки. Я только почувствовал мгновенный сухой жар ада.

— Не может быть! — выпалил Гектор в совершенно школярском восторге.

Штурман Норис вздохнул.

— Уж от адского-то пламени мы все заговорённые с той войны ещё… не в том дело.

Я обернулся к своим и ещё раз им показал: душой и телом с вами! Живём! А они, наверное, видели, потому что лица у них ожили — и Лэрик мне показал в ответ.

А Миль уже вёл аэроплан ещё круче, как с горки вниз скользил. И твари замахали крыльями, заметались — сообразили, что добыча уходит. Один дунул в самое остекление кабины. Ощущение такое, будто мы прямо через ад летим — но миг, не больше, и жар смыло живым встречным ветром моментально.

И за моей спиной Лэрик завопил радостно:

— Виват! Во имя Господа!

И Рошер с Глейзой, и Ильсора закричали вместе:

— Во имя Господа!

Но, похоже, мы рановато обрадовались. Потому что тварь, висящая с нами наравне, вдруг дёрнулась — и врезалась в винт, прямо в винт! Полетели ошмётки какие-то, на остекление брызнуло тухлое, красное, бурое, зеленоватое — а аэроплан начал резко заваливаться на бок.

А Миль его тянул и тянул — и я прямо чувствовал и телом, и Даром, как Миль тянет изо всех сил — а уцелевший винт выл и стонал, как живой, и аэроплан мелко трясло, и он заваливался и заваливался.

Гектор заорал:

— Валиен, сядь, бездна!

Но мне было уже не отойти: разжал бы руки — улетел бы к хвосту. Поэтому я только и мог цепляться, как до смерти перепуганная мартышка, и смотреть, как горизонт кренится и как на нас валится земля.

Деревья промелькнули под самым брюхом нашей машины, и я увидел озеро, и аэроплан не колёсами, а крылом врезался в песок — и в миг удара мои руки сами собой разжались — и всё пропало.

Я очнулся на коленях Рошера — и он меня за плечи держал, а Глейза меня гладила по голове, а Лэрик ощупывал мои рёбра, жёстко нажимал. И над нами было чёрное ночное небо и луна, такая яркая, что хоть картину пиши, а в голове у меня туман стоял, в ушах гудело и свистело, как винты аэроплана, а во рту солоно и тело болело ужасно, будто меня палками били.

— Он жив ведь? — спросила Ильсора. Всхлипнула.

— Рёбра целы? — спросила Глейза.

— Кости целы, старшая, — сказал Лэрик. — Дурной башкой приложился. Были бы мозги — беда, а так — обошлось.

— А аэроплан? — спросил я. Приподнялся и сплюнул на песок. Кровь.

— Хана ему, — сказал Лэрик.

— А Гектор? — спросил я.

Кровь текла из щеки, изнутри. Я её прокусил, наверное, когда меня шарахнуло. Глейза заметила, положила солнечную ладонь мне на щёку — тепло стало и кровь почти тут же перестала течь.

И Рошер меня приподнял немного и развернул.

Зрелище — из ряда вон.

Мы, оказывается, на берегу прям, на пляже. И рядом с нами — Миль и Норис, ясное дело, не мешали августейшим приводить меня в чувство, но сидели тут же, на песке. А аэроплан — в воде, на мелководье, торчит крыло, кабина, кусок корпуса… в свете луны, яркой, как фонарь, было видно, как он пропахал другим крылом и траву с землёй, и песок на берегу — до самой воды. Наверное, выбирались по этому крылу — оно осталось почти целиком сухое. Но я точно был без сознания, когда меня вытаскивали — совершенно не помню, как плюхнулись.

И на корпусе аэроплана устроились крылатые твари. Сидели, как вороны на дохлой собаке, две штуки. Третья, изувеченная, без одного крыла, в каком-то фарше вся, стояла по пояс в воде, поводила своим этим репродуктором. А на кромке воды стоял Гектор.

Как в театре. Перед ним прямо в воздухе мерцал щит из тонких и ярких зелёных линий — не роза, а какая-то рогатая решётка с алхимическими знаками. Я почувствовал, что каким-то образом эта решётка создавала что-то вроде купола его силы вокруг нас, и он держал этот щит. Между нами и тварями.

Что-то нестерпимо ужасное в этом было.

— Он так давно? — спросил я.

— С четверть часа, — мрачно сказал Лэрик. — Они и не суются, и не улетают, сволота…

— И велел тебе передать, чтобы ты не вздумал вмешиваться, — сказал Рошер. — Ты белый.

— Это да, — грустно сказала Глейза. — Это они из-за нас не улетают. Мы — такое лакомство для этих тварей, что у Гектора не хватает сил их отогнать.

— Мощно влипли, — сказал Лэрик. — Гектор сказал, что они света не боятся. Сколько угодно будут там сидеть…

— Мессир Миль, — окликнул я, — а мы где?

Отозвался Норис.

— Это озеро Капелька. Мы в Девятиозерье, Валиен. До прибережской границы — двенадцать миль и до перелесской — миль двадцать пять. Места здесь довольно глухие, леса…

Но Перелесье же рукой подать, вдруг подумал я — и само выскочило:

— Мессиры, ребята, зеркала ни у кого нет?

Миль протянул мне зеркало тут же. Шикарное зеркало, в металлическом футляре, чтобы не разбилось. Маленькое, но мне было неважно пока.

— Телеграфный сироп