Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман
– Какой интересный термин. Что он значит?
– Когда идешь по узкой лестнице творчества, а массам нет до тебя дела, ибо предпочитают низкопробное дерьмо.
– Так во все времена было. Терпенье, голубчик, терпенье – мать учения.
– А я в Мелехово ездил, чтоб вашим духом проникнуться, – брякнул я, ибо не желал больше говорить о своей низкопробной писанине с великим.
– Как там мой вишневый сад?
– Воссоздали.
– Приятно, – Чехов отпил пивка, – Как там гуси?
– Неплохо, чуть меня с товарищем не защипали. Жирные, а какие быстрые. Бежал я быстрее ветра.
– Умора! – расхохотался драматург.
– Жаль только воспоминание тяжелое.
– Что же?
– Друга того больше нет. Почил.
– У него все хорошо.
– Откуда вы знаете?
– Виделись недавно. Он-то мне о вас и рассказал. Задорный, хоть и сказочник.
– Сейчас это называется фэнтези.
– Как сказки не назови, голубчик, они сказками и останутся.
– Так подождите, мы же сейчас про Коновалова Льва Платоновича говорим.
– Именно. Будьте любезны плеснуть еще стаканчик, но поменьше, а то что-то желудок бурлит.
– Как скажете, – я отправился в «Барбару» за добавкой, – Клозет тут, если что, везде. Не стесняйтесь.
– Я, пожалуй, пока воздержусь.
– А я вот уже не могу воздерживаться, – нужда заставила меня полить кусты за питейной.
– Хорошее пивко! Передайте мое почтение пивоварам! – с ходу выдал Чехов, когда я вернулся с добавкой.
– Обязательно. Может, кальмаров каких, рыбки сушеной.
– Благодарю за заботу, голубчик, но нет желания руки пачкать.
– Хорошо-хорошо. Вернемся в главной теме. Вы виделись с Левкой, а потом решили заглянуть ко мне в сон?
– А сон ли это?
– Я тоже умер, как и вы?
– Ну и вопросы у вас, голубчик, – рассмеялся драматург, – Все это несущественное.
– Но все же абсурдное.
– Мистически завязанные отношения между людьми объявляются неспроста… Они должны чему-то учить.
– Абсурд ничему не учит, он просто есть.
– Противоречия внутри вас обуздали свободу.
– Мне надо меньше пить. А то ж причудится такое. Моя фантазия слишком разыгралась.
– Реальность – вещь относительная, не так ли? Грани меж мирами однажды стираются.
– Ну это уже точно перебор, Антон Палыч. Ну не можете вы говорить о симуляции. Эту теорию придумали значительно позднее вас.
– Или?
– Или?
– Или.
– Или после смерти души отправляются в коллективный разум?
– Браво, голубчик!
– Это уже дико, даже для сна, – я начал щипать себя за бок.
– Я же говорил, Антон Палыч, что он обалдеет, – из просвета меж дворов вышел Коновалов. Живой.
– Это очень даже забавляет, – рассмеялся Чехов, а затем поправил съехавшее пенсне.
– Лева? – удивление достигло апогея.
– Лева-Лева! – рассмеялся тот, – Мне-то пивка начислишь?
– Иди-ка сюда, старый ты бродяга! – я по-свойски обнял друга, – Эй, хорош-хорош, раздавишь! Платоныч, поставь меня на землю.
– Пожалуй, оставлю вас, господа, ненадолго, а то, знаете ли, пивко – коварный напиток, – Чехов скрылся в кустах за «Барбарой».
– Коновалов, а ты не мог как-то менее пафосно объявиться?
– Тебе не понравилось знакомство с Палычем?
– Понравилось.
– Вот и не бухти тогда.
Я налил пива и другу.
– Ну, как ты там?
– Неплохо. Скоро вернусь.
– То есть перерождение существует?
– Нам нельзя об этом говорить смертным! – прошептал Левчик.
– А, я понял! – также конспиративно ответил я и подмигнул.
– Я чего пришел-то…, – он смачно осадил полстакана, – Ты чего не пишешь?
– А ты откуда знаешь?
– Сказали.
– Кто?
– Не пишешь, чего, говорю?
– Не пишется.
– И ничего не вдохновляет?
– Нет.