Графомания. Не прислоняться - Виталий Штольман

– Водка?

– Ага.

– А вы всегда незнакомых поите водкой?

– Я никогда не теряю интерес к трем вещам: женщинам, алкашке и литературе, а тут все карты на стол легли.

– Что ж… Блок много пил. Есенин. Шолохов. Погружаться, так погружаться, – она приняла фляжку и не морщась отправила ее содержимое гулять до желудка.

– Ах, какая женщина! Жаль, денег нет! – подумал я. Тем временем спектакль закончился, и на сцену вышел какой-то пиздострадалец с диким желанием прочитать поэму о неразделенной любви.

– Чего вы на меня так смотрите?

– Как?

– С желанием.

– Это исключительный восторг.

– Бесплатно ваш восторг удовлетворить не получится.

– Да, я, знаете ли, сторонник бесплатной любви.

– Денег нет? – расстроилась Илона.

– Есть водка.

– За водку вам ничего не светит.

– У меня скорее исследовательский интерес.

– Да-а-а-а-а? – жрица любви обозначила любовь и к сорокоградусной, – И в чем же?

– Всегда хотел узнать о тонкостях философии древнейшей профессии, особенно с таким бэкграундом.

– Каким это таким?

– Филологическим.

– А-а-а-а-а! Просто все! Деньги люблю. Литература, к сожалению, не прокормит.

– Не говорите-ка. Уж сколько лет пишу-пишу, а все голодаю.

– Вы – писатель?

– Единственный и неповторимый в своем роде. Виталий Штольман, – я горько отведал водки.

– И большой род у вас?

– Рот у меня большой, жрать хочет, а род маленький, не кормит, отсюда и главная идея – свобода в нищете.

– И какая ж в ней свобода?

– Нет монет, над коими приходится трястись.

– О, как…

– Моя история – не сахар, зато моя.

– Погодите, а я вас знаю.

– Мы пересекались?

– Я вас читала. Вспомнила. Что-то про то, как от вас жена ушла, и вы потом выживали.

– Было дело смалодушничал, – напиток пошел в горло с некой горечью, ибо вина за потерю бывшей жены полностью лежала на моих плечах, – Как быстро прогревается беседа водкой. Уйдем отсюда?

– Домой к вам не пойду.

– На лавочку?

– Я, что вам школьница? На лавочке-то!

– Эм-м-м, я не о том. Сидеть и водить беседы имеется желание.

– Простите, просто неожиданно.

– Что?

– Сидеть и водить беседы!

– Ну так, как?

– А пойдем! – она залихватски махнула рукой и улыбнулась. Такой улыбке обычно малахольные творцы посвящают романы. Быть может, и я бы посвятил, но затянувшийся кризис не позволял этого сделать.

Под вопли косящего под Бродского пиздострадальца мы покинули мир люберецкой литературы и переместились на лавку под свет тусклых фонарей неподалеку.

– Меня так-то не Илоной зовут.

– Я знаю. Каждый вправе на псевдоним в этом мире. Скрываться от глаз чужих глаз удобнее под маской.

– Даша.

– Срываем маски.

– Виталий Штольман – это тоже псевдоним?

– Отнюдь, но масок во мне не меньше, чем в любом другом обывателе этой грешной планеты.

– И какие они?

– Не думаю, что мы настолько близки.

– Вот как? – девчушка по-детски надула губы.

– С вашей-то профессией не знать.

– Штампами поливать решили?

– Не осуждаю. У каждого свой путь. Как идти и куда, определяет нелегкая судьбинушка, – я отпил водки, затем протянул собеседнице, та не отказалась, – Не посчитайте за грубость, но я должен спросить. Вы ж не из-за денег туда пошли?

– От неразделенной любви, – Даша хлопнула и достала тонкие сигареты, закурила, – Был у меня муж. Курсантик из военного училища.

– Бросил?

– Уехал в тайгу угрожать миру ядерными ракетами. Так я обновила паспорт штампом о разводе.

– А как же вся эта романтика про «с милым рай и в шалаше»?

– Не в тайге ж.

– Ну и не на панели.

– Все же осуждаете?

– Исследую.

– Не нравится мне ваше исследование.