Хороший остров 3 - Александр Лиманский

Бурёнки в загоне встретили нас без шума. Старшая подошла к жердям и, понюхав Валерин рукав, отошла: видно, решила, что мы свои.

Солнце село в море. Я развернул свёрток Эдика и съел первую личинку, пока было светло.

Тёмных оставалось меньше, чем мне бы хотелось. Вчера я ел их всю ночь, и свёрток похудел. Но окна от них были длиннее, чем от белых, и если не торопиться, на одну ночь мне должно было хватить, а на вторую уже нет. Эдика надо будет отправить за ними снова, а то и сходить с ним самому.

Валера сидел рядом и смотрел вниз, в сторону лагеря.

— Глеб тебе рукой помахал, — сказал он. — Видел?

— Видел.

— Я бы на твоём месте после этого не спускался, — Валера помолчал. — Шучу. Я бы спустился. Но мне бы это не понравилось.

— Мне тоже не нравится.

Стемнело быстро. Первым пропал лес за загоном, а следом жерди вместе со стеной Кольца рядом со мной. Зрение пришло, когда я уже не различал собственной руки, и я разом увидел стену с жердями и Валеру с луком.

— Пошли, — сказал я.

Валера встал и взял меня сзади за пояс шорт. Так он не отставал и не терял меня в темноте, а я шёл впереди и выбирал, куда ему ставить ногу.

Тропа с бугра спускалась к ручью по корням и камням. Днём я её знал наизусть, а ночью, с новыми глазами, видел каждый корень. Валера сзади не видел ни одного.

— Корень, — говорил я.

— Вижу, — отвечал он и спотыкался.

У ручья я остановился и съел вторую личинку, не дожидаясь, пока первая перестанет действовать: пусть лучше окна накладываются, чем зрение кончится на полдороге.

Дальше пошли медленно. Внизу, за деревьями, светили огни лагеря. Самый большой горел у дыры, где сидели Святослав с Борисом, а самый слабый за навесом, у стойки. От огня у меня в глазах резало, и я старался смотреть мимо, в сторону. По этой причине я и не дал Валере личинок.

У щели сидели Аня с Эдиком. Аня смотрела в лес, держа острогу на коленях, а Эдик, привалившись к ней плечом, клевал носом. Огонь у них горел ровно и слепил обоих: я видел, как Аня щурится, вглядываясь в темноту в трёх шагах от себя.

По правому краю я прошёл щель, там, где свет кончался. Камень справа от меня даже не шевельнулся. Валера шёл следом, держась за мой пояс, и ни одна ветка у него под ногой не хрустнула: о корни он спотыкался, а ходить тихо умел лучше меня, даже вслепую.

Аня повернула голову в нашу сторону и посмотрела прямо на меня. Я замер. Она посмотрела ещё немного и, подбросив в огонь сухую ветку, снова отвернулась к лесу.

За навесом, у края площадки, мы легли в траву рядом, лицом к стойке. До пленного было рукой подать.

Отсюда я видел всё.

Первый пленный сидел у стойки, прислонившись к ней спиной, с руками, заведёнными назад и привязанными к столбу. Голова у него была опущена. По тому, как ровно он дышал, я не мог понять, спит он или нет.

Женя сидел у огня лицом к пленному. Голова у него клонилась на грудь и снова поднималась, и выходило это так правдоподобно, что я на всякий случай пригляделся. Глаза у него были открыты.

Напротив него Сева, обняв колени, смотрел в огонь.

Дальше, за навесом, у дерева, был второй военный. Он лежал на боку, привязанный за пояс к стволу, а рядом с ним, на земле, раскинулся Леонид. Леонид храпел громко, с присвистом, и, если бы я не знал, я бы ему поверил.

Глеб с Серёгой лежали у почти прогоревшего общего огня: Глеб на спине, а Серёга на боку, лицом к нему.

— Ну? — одними губами спросил Валера.

— Лежат.

Мы тоже лежали.

Тело хотело перевернуться и почесать нос, и я ему не давал.

Когда зрение гасло, я ел следующую личинку и ждал, пока оно вернётся, поглядывая краем глаза на огонь у стойки. Огонь прогорал, и Женя, как договорились, подбрасывал в него ветки всё реже.

Сева задремал по-настоящему: поклевал носом, как Женя, и завалился на бок. Женя посмотрел на него и не стал будить.

Огонь у стойки прогорел до углей.

Глеб зашевелился.

Приподнявшись, он какое-то время смотрел на Женю, а потом медленно огляделся. Лагерь спал. У дыры Святослав что-то говорил Борису, но отсюда было не разобрать, и смотрели они оба в лес.

Глеб встал на четвереньки и пополз.

Полз он умело и низко, переставляя руки так, чтобы не шуршать травой, и обходил те места, куда падал свет от углей. В правой руке у него что-то блеснуло.

Это был длинный широкий нож Бориса, тот, что раньше был у первого военного.

Я так и думал. Глеб ведь спрашивал про ножи у Гоши, и, хоть Гоша ему не ответил, отвечать было и не нужно: Борис весь день строгал этим ножом у навеса, на виду. Военных ножей в лагере два. Один у меня на поясе, и ночью его у меня не вытащишь, а второй у хромого Бориса, который встаёт с бревна, опираясь на руку, и уходит к Нине Петровне, оставляя на траве нож. Глебу оставалось только дождаться, пока отвернётся Борис.

Валера рядом со мной перестал дышать. Я положил ладонь ему на спину: рано.

Глеб дополз до стойки и замер за спиной у пленного. Женя у огня клевал носом. Глеб посмотрел на него, на спящего Севу, и, приподнявшись, поднёс нож к верёвке на руках пленного.

Пленный не шевельнулся. Он не спал.

Серёга у общего огня откинул одеяло и легко, без рук, встал на обе ноги. Чуть припадая на раненую, он быстро пошёл к дереву, где лежал второй военный.

Леонид храпел.

Глеб перерезал верёвку.

Пленный выдернул руки из-за столба и бросился вперёд, через угли, на Женю. Он прыгнул прямо с места, как сидел, и Женя, который всё это видел, успел только откинуться назад.

— А-а-а! — закричал Женя. Кричать он и правда умел.

Я вскочил.

До стойки я добежал. Глеб стоял ко мне спиной, глядя, как пленный валит Женю, и обернулся на мой топот, когда я был уже рядом.

Левую руку я прижал к груди. Шить её больше было нечем, и рвать её я не имел права.

Правым плечом со всего разбега я ударил Глеба в грудь, всем своим мягким весом, а веса у этого тела хватало. Глеб отлетел спиной на стойку и, не выпустив нож, низко, на уровне живота, им махнул.

Я поймал его запястье одной правой и сразу